Корсаков. Том 4 - Владимир Кощеев

— Правильно, Даша, — кивнул тот. — И самое неприятное здесь в том, что она не ошиблась в моменте. Тогда это было быстрее, чем строить государственный механизм с нуля. Вопрос в другом: временное решение стало привычкой.

— Завтра разберём, где именно привычка стала зависимостью, — объявил Виктор Павлович. — Сегодня только фиксируем. Андрей.

Андрей Николаевич отвечал за логистику по всей Российской империи. Он выглядел человеком, который мог одинаково спокойно говорить с министром, губернатором и начальником пристани, у которого в кабинете вместо стула стоит ящик.

— Дороги, порты, перевозки, — начал он. — Запад Российской империи за эти годы стал заметно плотнее. Волго-Балтийский торговый пакет дал плюс сорок шесть процентов по внутреннему грузообороту. Северный портовый пояс поднял арктические перевозки на шестьдесят один процент. Выборгская водозащита и новые терминалы дважды спасли сезон от провала.

Он щёлкнул переключателем, и на карте западная часть России светилась плотной сетью линий. Восток выглядел иначе: яркие точки, сильные узлы, но при этом слишком много пустоты между ними.

— А вот здесь начинается взрослая жизнь, — объявил Андрей Николаевич. — Аляска выросла по валовому продукту на шестьдесят четыре процента. Сибирские экспортные дома — плюс пятьдесят семь. Можно сказать, что это — красиво. Если забыть о том, что только прямой налоговый сбор центра на Аляске упал с тридцати одного до двадцати четырёх процентов. По трём сибирским направлениям тарифы фактически ставят консорциумы родов, которые построили быстрее государства.

— Якутский спор? — спросила Дарья Михайловна, делая пометки в своём блокноте.

— Он самый, Дашенька, — подтвердил докладчик. — Три рода построили узел за два года там, где государство планировало успеть за семь. Потом пять лет эти рода судились не о собственности, а о праве назначать тариф. Формально, казалось бы, всё равно победила Российская империя, но практически тарифы остались родовыми, только теперь с красивой печатью.

— Земля наша, дорога наша, деньги считают другие, — сказала Анна Павловна.

— Очень короткая версия моего доклада, Аня, — согласился Андрей Николаевич. — На Дальнем Востоке всё ещё хуже. Китайцы контролируют сорок один процент контейнерного транзита через тихоокеанский пояс. В то время как наши только двадцать шесть. Владивосток вырос, но Харбин и Далянь развиваются быстрее. Семь приграничных промышленных зон сидят на китайском кредите. Мы не теряем землю. Мы теряем привычку земли спрашивать разрешения у столицы.

Дарья почувствовала, как неприятно кольнуло под рёбрами. В учебниках Российская империя была цельной. Огромной, уверенной, раскрашенной одним цветом. На рабочих картах Долгоруковых она была сшитой грубой нитью, которая уже расползалась на волокна. И всё это держалось не на законе, а на том, что никто не потянул слишком сильно. Пока что.

— Подробно в четвёртый день, — кивнул Виктор Павлович, также делая для себя пометки. — Андрей, подготовь не только тарифы. Мне нужны фамилии, которые держат узлы, и список тех, кто уже пошёл к китайцам за деньгами.

— Будет.

— Марк.

Марк Львович был из тех людей, которых легко не заметить на приёме и очень трудно забыть после разговора. Он говорил тихо, почти без жестов. Дарья знала: три губернатора в разные годы ушли в отставку после его визитов, причём каждый потом публично благодарил Марка Львовича Долгорукова за возможность отдохнуть.

— Регионы и городской слой, — произнёс он. — Центр стал богаче, это правда. Средние доходы городского класса выросли на тридцать три процента. Частных предпринимателей стало больше на пятьдесят восемь процентов. Ипотечный рынок вырос в два и четыре раза. В двадцати двух крупных городах появились новые административно-деловые районы. Екатерина дала людям спокойствие, доход и ощущение, что завтра будет не хуже вчера.

— Звучит слишком хорошо, Марк, — отметила Анна Павловна.

— Потому что я не закончил, Аня, — кивнул тот. — Доверие городских специалистов к родовой системе упало с шестидесяти одного до сорока трёх процентов. Не к монархии вообще, а именно к родовой системе. Инженеры, финансисты, частные юристы, цифровые предприниматели пользуются стабильностью, но всё чаще считают старые фамилии тормозом собственного развития.

Дарья вспомнила Выборгские налоговые протесты. Тогда в официальных сводках всё называлось «дискуссией предпринимательских союзов». На деле впервые лояльный городской бизнес вышел не против ставки налога, а против неравных правил.

— «Одинаковая Империя — одинаковые льготы», — произнесла она.

Марк Львович кивнул.

— Именно, племяшка, — подтвердил он. — Пока что предприниматели ещё хотят справедливости внутри системы. Если им не ответить, через несколько лет они захотят уже систему без нас. Потому что сейчас мы стоим на распутье, господа и дамы. Либо империя становится единственным партнёром, либо народные массы сами сметут лишние звенья. И не факт, что мы не полетим вслед за теми дворянами и аристократами, которые падут под натиском простонародья.

В зале стало тихо, не от тревоги, Долгоруковы просто обдумывали его слова. Долгоруковы не пугались таких фраз. Они записывали их, чтобы потом решить, кого отправить, сколько выделить, где нажать и какой закон изменить.

После того, как Англия финансировала попытку революции во Франции, во всех монархиях вопрос революции прорабатывался неоднократно. Каждое поколение правителей снижало накал между благородными и не очень подданными. И теперь наступало время очередного витка этого исторического противостояния.

— Валя, образование, — сказал Виктор Павлович.

Валентина Сергеевна сидела прямо, с короткими тёмными волосами, строгим лицом и тонкой папкой, из которой торчали разноцветные закладки. Дарья всегда немного побаивалась её в детстве: тётушка Валя умела задавать вопросы так, чтобы ребёнок сам понимал, где именно не прав.

— По образованию картина двуслойная, — начала Валентина Сергеевна. — Широкая база стала лучше. Технических студентов больше на сорок четыре процента. Университетов с имперским статусом теперь девятнадцать вместо двенадцати. Региональные инженерные школы поднялись, и провинция больше не кадровая пустыня. Это сильная часть эпохи Екатерины.

Она перевернула страницу.

— А теперь неприятное. Верхние пять процентов выпускников уезжают чаще, — объявила она. — Отток вырос на тридцать шесть процентов. Вычислительные системы, биоинженерия, промышленные технологичные модели. Здесь французские, швейцарские и североамериканские фонды покупают наших людей ещё до того, как те успевают понять собственную цену.

— Парижский набор, — тихо озвучила наследница престола.

Валентина Сергеевна посмотрела на неё с одобрением.

— Да, Дашенька. За один год французы забрали почти всю молодую группу по самообучающимся промышленным системам. Гранты, лаборатории, гражданство, статус, жильё. Ничего незаконного. Просто мы дали им образование, а Париж дал им будущее.

Анна Павловна поморщилась.

—