Снарядный голод - Константин Градов

при пулемёте подаёт ленту, доливает в кожух воду да отводит пар, покуда та кипит, оттаскивает раненого первого и сам ложится за машину, когда первого убьёт. В остатках Дёгтева вторых номеров толком не осталось, все повыбиты; Прошка натаскивал новых, из молодых, той же спокойной, без крика, повадкой, какой год назад натаскивал его самого Зотов.

Лагунов, тихий, самый неприметный из моих, обходил окопы и подбирал оробевших — а оробевших в остатках было через одного, — и подбирал не речами, не уговором, а тем, что просто стоял рядом, покуда человек не отходил; было в нём что-то от няньки, что унимает плачущего не словом, а тем, что берёт на руки.

Михеев же свёл наконец на один лист учёт годных стволов и патрона по всем четырём ротам, и лист этот, впервые за всё моё командование, сказал мне правду не бумажную: сколько у меня на деле стреляющих рук, а не числящихся.

Я ходил меж всем этим и не мешал — поставив своих по местам, глядел, как работа идёт помимо моих рук.

Вечером мне принесли почту, и в ней было письмо, которого я ждал и о котором старался не думать, чтоб не сглазить.

Вера писала, что госпиталь её перевели ещё дальше в тыл, что раненых с моего направления идёт немного, а стало быть, у нас затишье, и она этому рада, хоть и знает цену затишью. И под конец, отдельно, без нажима и без вопроса: «Пишут, вам дали батальон. Это много людей. Прежде вы отвечали за роту, теперь за четыре, и все четыре — чужие вам покуда. Берегите их, как берегли своих. Их ведь тоже кто-то ждёт».

Их тоже кто-то ждёт.

Я перечёл эту строку. Знал я это и прежде — да одно дело знать, а другое, когда тебе про это напишет та рука, что раненых потом и обмывает.

Ответил я ей тоже коротко, как повелось: что батальон дали, что роты и вправду чужие, но уже не совсем, и что берегу — как умею. Заклеил, надписал, отложил к отправке.

Починку свою я испытал не тревогой на этот раз, а делом: в ночь на другой день батальону велено было сменить рубеж. Сапёрные прикрывающие партии принимали передовые посты по участкам; наши пулемёты оставались до прохода последней цепи и отходили последними. Только после их условного стука сапёры могли разбирать повреждённые участки бруствера. Смена ночью оставляла опасный промежуток: новая линия ещё не занята, старая уже редеет.

Я задал итог: к трём часам всем четырём ротам быть на запасной, посты выставить, резерв — в новый сборный окоп, от каждой роты связной ко мне.

К распоряжению приложили схему ходов с четырьмя пронумерованными проходами и порядок передачи: передовой пост уходит только после того, как сапёрный старший назовёт ночной отзыв и распишется на ротном клочке; пулемёт снимается после последнего поста; оборванная связь задерживает свой участок, но не три соседних. Время ротам развели на четверть часа, чтобы люди не забили один ход. Тут способ снова становился общим делом: свобода ротного кончалась там, где две роты могли столкнуться в одном колене траншеи.

Ночь выдалась глухая, безлунная, с низовым ветром, что нёс сухую крупу — первый снег. Я перебрался на запасную линию загодя. В новом сборном окопе остался ольшанский унтер с книгой и связкой надрезанных попарно картонных бирок; сам я ходил между ротными участками и проверял передачу постов. Слышно было лтшь шорох ног по мёрзлой земле, звяк котелка, короткий стук «принял» от сапёрной партии. Пулемёты умолкли и снялись лишь после последнего стука.

Немец над нами постреливал вслепую, для острастки, вешал изредка ракету, и тогда на миг всё выступало из тьмы — бруствер, чёрные застывшие фигуры, — и снова гасло. Вот в эти-то повисшие минуты, когда всякий замирал, где стои́т, и сказалась бы прежняя беда: одни замрут, другие пойдут, третьи поймут ракету по-своему, и покатилось бы. Но теперь я не следил, кто как идёт. Я ждал итога — четырёх связных.

Ольшанский вёл кадровую повзводно, через тихих посыльных и прикосновение по цепи: рожок у немца под носом означал бы подарить ему смену. Свешников тащил маршевую связками, руками старших, вполголоса. Дёгтев уводил остатки молча, по знакомым ходам. Михеев вёл первую тем же связочным порядком, который она знала без меня.

Четыре способа, но один проверяемый исход: посты переданы, запасная линия занята, резерв пересчитан. К трём я вернулся в сборный окоп. У унтера лежали три половинки бирок и три записи о числе штыков. Не хватало четвёртой.

Первый связной пришёл от Михеева, второй — от Ольшанского, третий, запыхавшись, — от Свешникова. На каждой бирке номер совпал с половинкой у унтера; число в донесении — с его записью. Теперь три резерва существовали не потому, что трое так сказали: чужой человек видел их на месте.

Трое стояли у стенки. А четвёртого не было.

Я поглядывал на часы. Стрелка ползла к трём. От Дёгтева — от самой тёмной, самой закрытой моей роты, от той, что три дня глядела на меня, как на очередного офицера, который их положит зря, — связного всё не было. И во мне подымалось знакомое, холодное: вот она, вторая осечка. Опять по тому же шву — только теперь не у кадрового, что хоть по форме честен, а у битых, которым мой батальонный порядок пустой звук чужого. Я уже прикидывал, что стану делать, когда до срока останется минута: посылать ли за ротой, поднимать ли настоящую тревогу, — и злился наперёд, и винил себя, что затеял смену, не обкатав починку на чём помельче.

А связной от Дёгтева не пришёл.

Он вышел от Дёгтева раньше срока, но заплутал в незнакомых ходах и потому добрался последним. В нагрудном кармане лежали парная бирка и писаный клочок: рота на запасной, стволов годных столько, патрона столько, резерв там-то, потерь нет. Унтер у стенки приложил половинки — надрез сошёлся — и показал в книге то же число. Дёгтев прислал не лишнюю бумагу вместо людей, а собственный отчёт вдобавок к чужой проверке.

Я стоял с этим клочком в руке, и связной глядел на меня, ожидая, туда ли принёс. Дёгтев, что три дня не желал глядеть мне в глаза, прислал мерку писаной — огрызком, вкривь, — да ещё прежде, чем я собрался её с него спросить. Никто его не просил.

— Туда, — сказал я связному. — В самую точку. Скажи своему: принято.