Снарядный голод - Константин Градов

я понял, что рота цела и держится. Мы не обнимались — не то у нас было заведено. Он доложил коротко, по делу: сколько людей, сколько винтовок, сколько ленты у пулемётов, кого за месяц убыло и кем пополнили. И книжку показал, где всё было записано по людям, а не по номерам. С этой ротой мне говорить было нечего: она понимала меня с полуслова, потому что полуслова эти я в неё сам и вложил.

С кадровой вышло иначе.

Кадровая была статья особая — единственная во всём батальоне ещё крепкая, не разбавленная сбродом, с настоящими унтерами и настоящей выучкой. Ольшанский ждал меня у своей землянки, при шашке, застёгнутый на все пуговицы, и, когда я подошёл, отдал честь по всей форме — безупречно, не придерёшься. И в этой безупречности было ровно столько холода, сколько положено, чтоб я почувствовал, а придраться не смог.

— Штабс-капитан Ольшанский, — представился он. — Командир четвёртой роты. — И, чуть выждав, ровно: — Честь имею состоять под вашим началом, господин подпоручик.

«Подпоручик» он выговорил без нажима, но так, что нажим слышался и без него. Он был старше меня и чином, и годами — лет за сорок, седоватый, с лицом сухим и правильным. Над ним поставили мальчишку с двумя звёздочками, и он это принял — устав велит принять, — но принять и признать не одно и то же.

Я не стал ни ломать этого, ни заискивать. И то и другое он раскусил бы в минуту.

— Рота у вас, я вижу, справная, — сказал я. — Погляжу — поучусь.

Он не ответил, только повёл бровью — не понял, всерьёз я или подъелдыкиваю. А я был всерьёз: рота у него и впрямь стояла так, как остальные три уже не умели, и учиться у неё было чему.

И он проверил меня тут же, не откладывая: повёл вдоль бруствера, показал сектор перед своей ротой и спросил, ровно, будто про погоду, куда бы я поставил станковый пулемёт, доведись оборонять этот клок. Вопрос был с подвохом. Место, что само просилось, — на бугорке, откуда далеко видать, — простреливалось немцем насквозь, и всякий, кто туда встанет, живёт до первого серьёзного дела.

— На бугор не поставлю, — сказал я. — На бугре его в первый час снесут. Поставлю вон туда, в тень от насыпи: обзор хуже, зато и его не видать, и фланкирует он лощину, по которой немец единственно и полезет. А на бугор — чучело да катушку проволоки, пусть тратит на него снаряды.

— Там он у меня и стои́т, — сказал Ольшанский. — В тени.

На том и разошлись, поняв друг про друга больше, чем сказали: рота его была в руках, которые в её деле умели поболе моего; а я кое-что умел в том, что касалось всех четырёх рот разом, — и вот тут-то нам сговариваться ещё предстояло.

Маршевую держал знакомый.

Прапорщик Свешников, — за минувшие недели оброс, огрубел лицом, но узнал меня издали и просиял так, что мне стало и радостно, и совестно: однажды я выручил его и теперь как будто обещал выручать всегда. Рота его дошла не вся: часть растеряли в дороге, по обычной убыли, но костяк был цел, и цел был тот, на ком костяк держался.

Гужев стоял в строю уже с ефрейторской нашивкой — произвели,— и с той же неизменной бечёвкой, примотанной к поясу вместо казённого ремешка. Он не просиял, как Свешников; он поглядел на меня спокойно, по-мастеровому, будто мы вчера расстались, и в этом спокойствии было больше, чем в Свешниковой радости.

А остатки мне не показали — они показались сами, и не с лучшей стороны.

Это была не рота: сведённые вместе уцелевшие от полка, разбитого под осень. Офицера у них не осталось; держал их старший унтер-офицер Дёгтев, немолодой, тяжёлый, с закрытым лицом человека, который свою часть уже раз похоронил и другой такой беды переживать не желает. Он доложил мне сухо, нехотя, глядя не в глаза, а в переносицу. Люди за ним стояли под стать: не разболтанные, нет, — обстрелянные, битые, — а глядели на меня, свежего офицера, как на очередного, кого им прислали и кто их, стало быть, опять положит зря.

Я задержался у них дольше, чем у прочих, — не оттого, что были они хуже, а оттого, что были дальше всех от меня и ближе всех к беде. Спросил Дёгтева, чего роте недостаёт. Он повёл плечом: недостаёт, мол, всего, а пуще — чтоб оставили в покое. Винтовки у них были свои, трёхлинейные, обмётанные, битые, приклады в зарубках; патрона в обрез; людей половина некомплекта, и та половина — с той особой ощупкой в глазах, что заводится у выходивших раз из окружения по своим же телам и не верящих, что выйдут во второй. Уговаривать, что со мной будет иначе, я не стал. Сказал одно: покуда я тут, зря не положу, а как оно выйдет — поглядим вместе. Дёгтев опять поглядел мне в переносицу и промолчал.

Я обошёл все четыре и к полудню знал главное, и знание это было невесёлое. Мне достался не сброд, из которого лепят. Мне достались четыре готовых порядка, и каждый был по-своему правилен: моя рота — по-моему, Ольшанского — по-кадровому, Свешникова — кое-как, да на живых людях, Дёгтева — на битом упрямстве. И винтовки у них были разные: у маршевой — японские Арисаки под свой патрон, у прочих — наши трёхлинейные. Четыре роты. Один я над ними. И ни одной ниточки, что связала бы их между собой.

Ниточку эту я и решил испытать в первую же ночь — учебной тревогой. Батарею и соседей предупредили, чтобы наш шум не приняли за немецкую вылазку; ротные знали, что будет проверка, но часа им не сказали.

Затевать её было рано, люди меня ещё не знали, но мне надо было увидеть не то, как каждая рота хороша сама по себе, — это я и днём разглядел, — а то, как они четыре вместе. Затем я и поднял их среди ночи коротким распоряжением: учебная тревога, ротам занять рубежи по батальонному порядку, вывести резерв к сборному месту, ротным донести о готовности. Где именно батальонное место и что считать резервом, в новом сводном батальоне ещё никто не закрепил. Эту дыру приказ и обнаружил.

Ночь была темна и морозна; земля уже звенела под каблуком. В третьем