Снарядный голод - Константин Градов

Тураев вдруг протянул мне не трубку из партии, а старый разрезной образец — обезвреженный, с вычищенным составом, где вместо него темнела каверна в учебной заливке.

— Возьмите. На память. Или на дело. Коли вам наверху станут доказывать, что приёмка придирается, — покажите. Вот она, придирка. Пусть попробуют этой придиркой над своей головой шрапнель разорвать.

Я взял. Тяжёлый холодный образец лёг в ладонь как наглядное доказательство. Тураев выписал его мне на обороте заводского пропуска: «разрезной учебный, вещества не содержит», — поставил номер и подпись. Только после этого я убрал железо в сумку.

— И вот ещё. — Тураев подвинул ко мне толстую замусоленную тетрадь. — Коли уж взялись за дело. Тут у меня записано, партия за партией, за полгода: что сдавали, что забраковал, сколько брака, чей завод, копии актов. Начальство мои акты кладёт под сукно — им число дороже. А я всё одно веду, для себя, для памяти; теперь, может, и вам сгодится. Видно по ней, как из месяца в месяц одно: гонят брак, я заворачиваю, меня давят, часть всё же проходит. Перепишите, что надо. Только на завод не выносите — увидят, беда мне.

Я переписал главное: цифры брака по месяцам, названия партий, что прошло вопреки браковке. Легло это в книжку рядом с горловиной и палками; и то, что поутру было пустой страницей, к вечеру стало началом счёта.

— А годную половину? — спросил я. — С ней что станет?

— Годную заклеймлю, отправят. — Тураев кивнул на правую кучу. — Только с этой минуты она пойдёт уже не как «семнадцатая завода Брунова», а под отправочным номером — своим, транспортным, что ей на станции присвоят. Заводской номер тут и кончится. Дальше по бумагам поедет будто иная. Оттого и концов не сыщешь: с завода вышла одна партия, а до фронта едет другая, по названию.

Вот где мог оборваться след. Заводской номер кончался у ворот, транспортный начинался на станции, и без передаточной ведомости один нельзя было связать с другим. Но одной сменой номера не объяснить ни чужую пломбу на узле, ни отметку о доставке. Пока это была зацепка, не ответ: следовало найти запись, где семнадцатая партия впервые получила своё дорожное имя.

— Ещё свидимся, Пётр Кузьмич, — сказал я, убирая книжку.

— Свидимся, — сказал Тураев и впервые за всё время чуть тронул губами что-то вроде улыбки. — Коли меня прежде в сёдла не сошлют.

Я вышел с завода в тот же гул, в каком и вошёл. Только в кармане у меня теперь лежала распиленная трубка, в книжке — переписанные у Тураева числа, начало счёта, а в городе — союзник и враг, оба названные по имени; и это было куда больше, чем я имел поутру, идя сюда на чужой обед по чужому зову.

Глава 6

«Назначение по двум бумагам»

За мной пришли на пятый день.

Пять дней я числился в резерве при управлении — то есть не числился нигде. Занятия мне не давали, дела не поручали, угла постоянного не отвели; я снимал прежнюю меблированную комнату, ходил по утрам отмечаться, что жив и не сбежал, а после слонялся по городу.

На пятое утро, когда я отметился и повернул было к двери, писарь окликнул меня и подал сложенную вдвое записку. «Подпоручику Северцеву. Явиться нынче к двум часам пополудни к полковнику Нелидову, генерал-квартирмейстерская часть». И ниже, той же рукой, короче: «При себе иметь всё, с чем прибыли».

«Всё, с чем прибыли» — это был пакет. За ним, стало быть, и звали.

Я шёл к штабу через полгорода и всю дорогу примерял к этой записке разные концы, и ни один не был мне по душе. Я не забыл газеты, что читал в вагоне по пути сюда, — про коменданта, бежавшего из-под сданной крепости, найденного и отданного под суд. Не забыл и того, чем меня провожал у двери Лощинин. Кто садится считать, тому однажды подкладывают под его число чужой карандаш; я это понял ещё в дороге, а за нынешние пять дней безделья додумал до конца. Меня выдернули с фронта разбирать, где казна теряет железо. За разбор такого дела наверху либо жмут руку, либо тихо убирают того, кто разобрал.

Штаб стоял в реквизированном доме бывшего дворянского собрания — с колоннами, с широкой лестницей, по которой прежде, надо думать, поднимались на балы. Внутри пахло не балом — сургучом, махоркой и мокрым сукном шинелей, сохнущих у печей. В простенке висела большая карта, и на ней флажки были воткнуты не там, где я оставил фронт уходя, а восточнее: за то время, что я мотался по тылам, линия ещё подвинулась. Я поглядел на карту, отыскал глазом свой участок — тот, от которого меня оторвали, — и увидел, что и он сдвинут, но держится; и что-то отпустило в груди, будто я проведал издали, что дом ещё стои́т.

В приёмной у Нелидова ждали, кроме меня, ещё двое. Один, немолодой капитан с серым лицом, сидел, положив на колени фуражку, и глядел в одну точку так, как глядит человек, которого вызвали не для награды; вызвали его прежде меня, и, когда он вышел из кабинета, лицо у него было ещё серее, а фуражку он надевал уже в дверях, не оглянувшись. Я проводил его глазами и подумал, что через четверть часа, может статься, так же выйду и я.

Меня позвали последним, когда за окнами уже начинало сереть к ранним зимним сумеркам.

Полковник Нелидов оказался не тем, кого я себе нарисовал, пока ждал.

Я ждал либо сытого тылового чина, из тех, что глядят на строевого сверху вниз, либо усталого доброхота, который вздохнёт и скажет, что ничего не может. Нелидов был ни то ни другое. Немолодой, сухощавый, с коротко стриженной седеющей головой; в движениях — та скупая точность, что бывает у людей, привыкших не тратить лишнего ни в жесте, ни в слове. Аксельбант академии, гвардейская выправка, а руки — в чернилах, как у писаря. Он не поднялся мне навстречу и руки не подал, но и не выказал пренебрежения; просто указал на стул напротив, коротким движением, и с той же минуты стал глядеть на меня внимательно, не отводя глаз.

На столе перед ним лежал мой пакет. Раскрытый. Оба листа вынуты и разложены — схема прохождения слева, отдельный лист с моим порядком справа; и по