Снарядный голод - Константин Градов

Лощинин до сих пор молчал, стоял у притолоки, слушал, поигрывал портсигаром. Теперь он выступил вперёд.

— Пётр Кузьмич, голубчик, — сказал он ласково, — ну зачем же так сразу — заворачивать. Давайте по-хорошему. Партию примем — с оговоркой, с уценкой; трубки не идеальные, согласен, но ведь и не совсем негодные, полетят же. А завод обяжется следующую дать чище. И сроки целы, и фронт при снаряде, и все довольны. А, Пётр Кузьмич?

— Не полетят как надо. — Тураев даже не поднял глаз. — Я объяснил.

— Ну не все же скверные. Половина добрых. — Лощинин повернулся ко мне, легко, дружески, приглашая в сообщники разума. — Вот вы, с фронта, рассудите нас, стариков. Что лучше для вашего же брата-окопника: получить сто снарядов, из которых половина так себе, — или не получить ничего и сидеть без огня, покуда завод месяц переделывает? А? По совести. Ведь на фронте и плохому снаряду рады, лишь бы стрелять.

Ход был хорош: как ни ответь — сам себе яму. Он и глядел на меня приветливо, уверенный, что окопник, знающий цену снаряду, выберет снаряд.

Но я знал цену не только снаряду.

— Плохому снаряду на фронте не рады, Викентий Павлович, — сказал я. — Плохому снаряду на фронте проклинают. Потому что на него надеются, как на хороший, — под него встают, по нему выверяют, а он подводит в ту минуту, когда отыграться уже нельзя.

Лощинин слушал с лёгкой улыбкой и ждал. Ратаев глядел тяжело, медленно наливаясь.

— Батарея, что держала мой участок, имела по десять снарядов на орудие в сутки. По десять. А вы из этих десяти половину хотите — с кавернами. Чтоб из десяти, за которые пехота кровью платит, пять ушло наугад? Уж лучше пять недополучить, да чтоб все верные. На фронте снаряд не считают партиями — считают поштучно. Штабс-капитан бракует правильно. Заверните партию.

Ратаев хотел что-то бросить — про то, верно, что мне-де легко радеть за казну на чужой убыток, — да осёкся: крыть это было нечем. Я говорил не бумагой, а тем десятком, под которым сам лежал.

В каморке стало тихо. Ратаев глядел на меня с тяжёлой, медленной злобой человека, у которого из рук уводят месяц барыша. Тураев — впервые за всё время — оторвался от железа и посмотрел на меня прямо.

А Лощинин не рассердился. Лощинин огорчился — искренне, почти отечески, будто я не спор проиграл, а сделал глупость себе во вред.

— Эх, голубчик. — Он постучал портсигаром по ладони. — Жаль. Я ведь по-хорошему хотел. И вам добра хотел: вошли бы в дело с той стороны, с какой входить умно, — а вы полезли с той, с какой геройски да глупо. — Он спрятал портсигар. — Ваш голос тут ничего не решает, господин подпоручик. Но я запомню, на чьей вы стороне.

— Акт о браковке уже составлен, — сказал Тураев. — Подпишу сегодня. Половина партии к отправке не пойдёт независимо от нашего разговора.

Он улыбнулся мне — всё так же необидно, но улыбка была уже другая, и я эту разницу почувствовал кожей. У самой двери он приостановился.

— Да, чуть не забыл. Вы ведь покамест в резерве, без назначения? Неприкаянный человек. Я вам, было, хотел местечко подыскать по вашим талантам, тёплое. — Он развёл руками с сожалением. — Ну да теперь уж как выйдет. В управлении ведь тоже распределяют — кого куда. И тоже больше по удобству, чем по заслугам. — И, уже в дверях, мягко: — Берегите себя, подпоручик. Тыл коварнее фронта: тут не стреляют — тут списывают.

Дверь затворилась без стука. Первого своего врага в этом городе я нажил не в бою и не в интриге, а вот так: сказав приёмщику «заверните».

Ратаев ушёл первым, не простившись. Лощинин — следом, обронив на пороге, что был рад, что всегда рад, что двери его для меня открыты, когда я «одумаюсь», — и в этом «одумаюсь» была вся его снисходительная уверенность, что рано или поздно я приду.

Мы с Тураевым остались вдвоём над столом с забракованным железом.

Он молчал, снова разбирая трубки — правую кучу от левой, — и я молчал, глядя, как он работает: скупо, точно, без единого лишнего движения, как работает мастер, которому не нужно спешить, потому что он знает своё дело до последней риски на лекале.

— Спасибо, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Мне тут заступников не бывало. Обыкновенно наоборот: приезжает такой вот из управления и объясняет, что я формалист и что война требует жертв. Жертв она требует, верно. Только жертвы почему-то всё на фронте выходят.

— Отчего не жалуетесь? — спросил я. — Наверх. На завод, на Лощинина.

Он посмотрел на меня — устало, без надежды, но и без злости, как смотрит человек, давно всё для себя решивший.

— Кому? — сказал он. — Лощинин к начальству вхож. Приёмщика он назначить не может, зато может месяц за месяцем доносить, что я срываю поставки и торможу оборону. Переведут меня к чёртовой матери считать сёдла, а на моё место пришлют того, кто примет и добрую, и скверную не глядя. Он уж намекал. — Тураев взвесил в руке негодную трубку. — Я тут, покуда я тут. Оттого и не сплю.

Жалобы в голосе не было. Кондуктор на узле сторожил своё; этот держал своё один, на честном слове, против всего завода и уполномоченного за ним.

— А отчего один? — спросил я. — Приёмщиков же не один на армию.

Он невесело двинул бровью.

— Не один. Да всякий сидит на своём заводе, как я на своём, поодиночке. А над всеми — уполномоченные, вроде вашего Лощинина, и вот они-то не поодиночке: друг друга знают, друг за друга держатся, друг другу нужного приёмщика подсказывают. Строгого — куда подальше, покладистого — на хлебное место. Заводов много, приёмщиков много, а воля одна — тех, кто наверху распределяет. Мы железо мерим, а они нас. И которого куда поставить, решают не по тому, строг ли, а по тому, удобен ли.

Я достал книжку и записал столбцом, как записывал на узле подано и прошло: партия дистанционных трубок, брак — каверны, горение неровное; забраковано половина; завод Брунова, правление — Ратаев; уполномоченный, что просил принять с уценкой, —