Снарядный голод - Константин Градов

суховатое и точное. — Наряд этому заводу дали вдвое против того, что он в месяц выпускает. Он подписал — кто ж от казённого заказа откажется. А как подписал срок, так партия с той минуты и стала числиться по бумаге раньше, чем родилась на станке.

Я молчал. За соседним столом всё хохотали про сапоги; здесь, за нашим, шла речь о том же — только тише и страшнее.

— Понимаете, к чему клоню? — Он чуть улыбнулся. — Её обещали фронту прежде, чем успели сделать. Дальше уж всё честно: чего не поспели — то на бумаге всё равно «сдано в срок», иначе завод в неустойке, а завод ронять нельзя, он казне нужен. Вот вам и весь секрет вашей партии. Не воровство. Обязательство сверх силы — а спишется оно с того, кто ближе к пушке.

Он откинулся, довольный, что показал заезжему строевому, как оно всё вертится.

— Спасибо за ужин, — сказал я, поднимаясь. — И за совет. Только я привык в двери. Неудобно, зато сам знаю, кому обязан.

Он не обиделся. Усмехнулся — снова этой лёгкой усмешкой над собою и надо мной — и постучал портсигаром о стол.

— Гордый, — сказал почти с нежностью. — Это пройдёт, голубчик. Тыл всех обкатывает. Приходите, когда обкатает. Я не злопамятен. Я полезен.

В номерах меня ждало письмо.

Оно пришло на адрес управления. В утренней анкете я указал «Швейцарские», и канцелярский рассыльный принёс конверт по этому адресу — единственная бумага за весь день, что нашла меня без волокиты. Почерк был мелкий, ровный, знакомый.

Вера писала коротко и не о чувствах — о деле, как мы и уговорились: по строке, без большего. Что санитарный узел, где мы расстались, свёрнут; что её перевели дальше в тыл, при госпитале; что работы много, раненых везут и везут; что зима будет тяжёлая. И под конец, отдельной строкой, без нажима: «Пишут, вас услали в тыл разбирать снабжение. Странно думать, что вы теперь там, где тепло и сытно. Не привыкайте».

Не привыкайте.

Я перечёл эту строку дважды. Она не знала ни про Лощинина, ни про его ужин, ни про его «тыл всех обкатывает» — а написала будто в ответ. Две строки чужой рукой за две сотни вёрст попали вернее, чем весь мой день.

Я достал огрызок карандаша — тот самый, которым второй день собирался и всё не мог написать ей ни строки, — и на этот раз написал. Коротко, как она: что доехал; что тыл и впрямь тёпел и сыт; что не привыкну. Три строки. Первые, что я ей послал. Заклеил, надписал адрес госпиталя, положил на столик — отдать утром хозяйке.

Глава 5

«Приемка»

Три дня я числился в резерве при управлении — то есть три дня не делал ровно ничего. Являлся к десяти, сидел на скамье в том же коридоре, что и в первый день, ждал назначения, которого не было, и уходил к вечеру. Для человека не имевшего свободной минуты, безделье это было хуже всякой работы: на фронте я отвык от него так, что оно жгло — как жжёт бездействие под огнём, когда надо ждать и нельзя ответить. Я исходил все коридоры, перечёл все таблички на дверях, вызнал, кто из чиновников когда пьёт чай, — и понял одно: сюда меня выдернули с фронта не затем, чтоб я что-то делал, а затем, чтоб я где-то был.

На третий день пришла записка от Лощинина — на веленевой бумаге, тонким почерком, с той же лёгкостью, с какой он и говорил.

«Голубчик, довольно вам изнывать по коридорам. Приходите завтра к десяти на завод Брунова (пропуск на проходной вам будет). Погляжу, чему вас там, на фронте, научили, а вы поглядите, как оно тут делается на самом деле. В. Л.»

Приглашение было ловушкой, и я это понимал. Он предлагал показать мне своё, домашнее, — и тем самым обкатать, приручить, сделать своим, как обкатывал, по его же словам, тыл всякого. Умный ход: не гнать неудобного в дверь, а пригласить к столу. Отказаться было бы малодушием, а главное — я и сам хотел поглядеть. Я приехал разбирать снабжение; а разбирать снабжение, не побывав там, где оно родится, — всё равно что судить о бое по одной сводке. Раз уж он звал в самое сердце своего хозяйства — я пойду. С него, я себе сказал ещё в тот вечер, и начну.

Наутро я был у проходной.

Завод Брунова стоял на краю города — не завод даже в прежнем понимании, а целый городок из корпусов, труб, подъездных путей и заборов, вымахавший, было видно, недавно и наспех: старые кирпичные цеха соседствовали с дощатыми, сколоченными на живую нитку, времянками, и над всем этим стоял тот ровный, тяжёлый гул работающего металла.

Внутри было ещё внушительнее. По цехам, в масляном чаду, под ремнями трансмиссий, вертелись станки — сотни станков, — и у каждого стоял человек, а чаще не человек, а женщина или подросток, потому что мужчин война выбрала, и точили, сверлили, обтачивали то, что потом полетит на запад. Из-под резцов выходила знакомая мне до боли вещь — стальной стакан снаряда, трёхдюймовый. Тут они шли рекой. Их катили тележками, штабелевали, свозили к сборке, и от одного вида этой реки, этого изобилия того, чего на фронте не хватало смертельно, у меня сдавило горло.

Меня провели цехами — не Лощинин, он ждал в конторе, а заводской служащий, скороговоркой сыпавший цифрами, которыми тут гордились, как на фронте гордятся взятой высотой. Столько-то тысяч пудов стали в месяц. Столько-то станков, из них половина новые, из-за границы, золотом плачены. Столько-то рабочих рук — и тут он замялся, потому что рук было много, а какие это руки, я видел сам. Работали в две смены, по двенадцать часов; и над всем висел не только гул, но и та особая, злая усталость, что копится, где гонят через силу и без роздыху.

Гнали ради счёта. Сколько выпущено — вот что тут считали, вот чем мерили заводу цену, вот за что казна и платила. А годен ли выпущенный, полетит ли и куда — того счёт не спрашивал.

Лощинин встретил меня в конторе правления — светлой, с коврами, с телефонным аппаратом на стене, с видом на цеха через большое окно. Был он, как всегда, безукоризнен и рад мне искренне.

Из окна