Снарядный голод - Константин Градов

оказался на улице — зачисленный в резерв, с предписанием, которое здесь никому не пришлось впору. Офицер, которого выдернули с фронта разбирать то, что тут разбирали десять частей, — и ни одна не желала признать его своим.

Лощинина я встретил в тот же вечер. Не в управлении — в ресторане, куда зашёл поужинать, устав от очередей и дороговизны, решив хоть раз поесть по-человечески: казённые прогонные ещё звенели в кармане.

Он подсел сам — легко, без спросу и без нахальства, будто мы сто лет знакомы.

— Позвольте? Терпеть не могу ужинать в одиночестве. А вы, я вижу, тоже один и тоже, по всему, не здешний. — Он уже сидел. — Лощинин, Викентий Павлович. Уполномоченный. По снабжению, по приёмке, по всему, до чего дотянусь. — Лёгкая усмешка над собою, сразу располагавшая. — А вы с фронта. Не отпирайтесь, у вас на лице фронт. Тут его ни у кого нет, оттого и видно.

Лет сорока, гладкий, породистый без родовитости, одет дорого, но не крикливо. Говорил столичным, мягким голосом, чуть нараспев, вставляя иногда французское словцо — не щегольнуть, а по привычке той среды, где так говорят. И была в нём обезоруживающая смесь. Он явно был из тех, кого я приехал не любить: из распорядителей, из тех, через чьи руки идёт и утекает. И при этом сидел передо мной живой, неглупый, внимательный человек, которому я — вопреки всему — был отчего-то интересен.

Он подозвал полового, заказал уверенно, зная кухню. Покуда несли, вытянул из меня в несколько ловких вопросов всё: и что откомандирован, и что предписание неопределённо, и что зачислен в резерв, и что отмахнулись, как от докуки.

— Узнаю наших. — Он постучал крышкой серебряного портсигара о столешницу, коротко, будто ставя точку. — Вы про дело, а тут про порядок. Разные вещи. — Закурил. — Хотите совет даром? Не бейтесь в двери отделов, там вас затрут. Дело здесь делается не в отделах. Дело делается вот так: за ужином, за знакомством, через людей. Я вам за неделю устрою больше, чем ваше предписание за месяц. Мне это ничего не стоит, а приятно быть полезным человеку с фронта.

И ведь не врал. Я чувствовал: он и вправду мог, и вправду устроил бы, и вправду ему было бы приятно. Он был полезен — той лёгкой, ни к чему на вид не обязывающей полезностью, что и есть самая опасная: за неё после платишь, сам не заметив когда.

— Вот вам пример, к слову, — продолжал он, разливая вино, — чтоб поняли, как тут устроено, и не бились головой. Приёмка. Завод сдаёт казне партию — снаряды, трубки, взрыватели. Принимает военный приёмщик: негодное бракует, годное клеймит. Кажется — просто. А в приёмке-то вся соль. Приёмщик строг — завод в убытке, сроки летят, фронт ждёт. Приёмщик покладист — завод в барыше, сроки идут, фронт получает вовремя, да получает и то, что построже завернули бы. Между этими двумя приёмщиками всё наше снабжение и живёт. И оба, заметьте, при деле, оба фронту служат, и который прав — не вдруг разберёшь. Строгий честнее. Покладистый быстрее. А фронту нужно и честно, и быстро, да сразу оно не выходит.

Говорил он легко, как объясняют новичку правила игры. Я слушал: он говорил дело, и это дело я впервые слышал изнутри, а не с фронта, где мне доставался один итог — снаряд, что не разорвался, трубка, что дала недолёт. А тут мне показывали, где этот несработавший снаряд родится: не на фронте — вот здесь, за таким же столом, в разговоре про строгого и покладистого приёмщика.

— А вы при какой приёмке, Викентий Павлович? При строгой или при покладистой?

Он засмеялся — впервые открыто, необидно.

— Голубчик, я не приёмщик. Я свожу завод с теми, кто принимает, улаживаю сроки, добиваюсь повторного осмотра. Приёмщика назначает военное ведомство, и подпись ставит он сам. Но всякий из них знает: задержит партию — завтра ему придётся объяснять не только брак, но и простой завода. Вот тут и начинается выбор между «строго» и «скорее». — Он развёл руками. — Не я этот выбор выдумал.

За соседним столом гуляла компания — подрядчики, судя по разговору: громкому, сытому, о поставках, о партиях. Хохотали. Один, багровый, стучал по столу, доказывая, что «на сапогах нынче озолотиться можно, ежели с умом, — казна платит, не торгуясь». Лощинин проследил мой взгляд.

— Не любите, — сказал мягко, без осуждения. — Понимаю. И я не люблю. Хамьё. Наживаются на войне, как вороньё на падали. — Помолчал, стряхнул пепел. — Только без этого воронья сапога бы и вовсе не было. Оно ворует — но оно и везёт. А честный чиновник в отделе не ворует и не везёт: сидит и подписывает. Так что я, грешный, предпочитаю вора, который довезёт, чиновнику, который не довезёт. Цинично? Цинично. Зато сапоги на фронте есть.

Сказал гладко, убедительно, почти обаятельно. И была в этом та доля правды, что делает ложь неопровержимой. Я не нашёлся возразить сразу. Он сидел напротив, угощал меня ужином, был умён, полезен и почти прав — и оттого неуязвим вернее всякого хама за соседним столом.

— Скажите, Викентий Павлович, — спросил я, — а тот подрядчик, что на сапогах озолотится, — он ваш? Через вас идёт?

Лощинин не смутился. — Через меня много что идёт, голубчик, — сказал он ровно. — На то я и уполномоченный. Через меня и ваши снаряды пойдут, коли вы делом займётесь, а не гордостью. — Улыбнулся. — А озолотится он или нет — это уж как проверят приёмку. Приёмка — вещь строгая. Иногда. — И постучал портсигаром, будто и тут поставил точку, только точка вышла с намёком.

Намёка я тогда не разобрал до конца, но заметил и запомнил.

Одно я всё же спросил — привстав было и снова опустившись на стул.

— Викентий Павлович. Коли через вас много что идёт — по одному наряду ведомость достанете? Четыре тысячи сто двадцать семь, партия завода Брунова. Та, что нынче стои́т на узле под брезентом.

Он не переспросил и в память не полез — видно было, что номер этот ему знаком.

— Достану, отчего не достать. — Он даже не задумался. — Только нового вы там себе не сыщете, голубчик, окромя огорчения. — Подался чуть вперёд, и в голосе впервые проступила не любезность, а знание дела,