Снарядный голод - Константин Градов

часу дежурный поднял роты тихими посыльными, без рожка и свистка у передовой. Я вышел в ход сообщения, чтоб видеть их вживе. Шёл от одной к другой в темноте, держась за плетень, и на каждом колене приказ открывался заново.

Один приказ. А исполнилось — четыре.

Моя рота вышла первой. Так, как вышел бы я сам: связками, без крика, каждый на своём месте. Михеев прислал донесение через одиннадцать минут. Коротко, по делу: столько-то стволов, столько-то ленты, резерв выслан, куда велено.

Ольшанского кадровая вышла быстро и ладнее моей. Только не туда. Вернее — туда, куда у него в прежнем полку по этому сигналу отходил резерв: не к разбитому блиндажу, а на свой ротный пункт, за вторую линию. Люди отработали как часы. Да часы шли по чужому времени.

Свешниковская маршевая копошилась долго. Свешников бегал, охрип, поднимал. Вышли с опозданием, вразнобой — но вышли. И резерв выслали, как велено. Только не поняли, к какому блиндажу, и стали не там, где надо, а где сообразили. А Дёгтевские остатки не вышли вовсе. То есть вышли — на свой бруствер, изготовились к бою. А резерв не выслали, донесения не прислали. У них в разбитом полку по такой тревоге всякий, видно, стоял, где стои́т. Никого никуда не двигали. Двигать по ночам было уже некого.

Наутро я собрал ротных — четверых, в свою землянку.

Соблазн был большой: взять и переучить всех на свой лад, по моей роте, раз она вышла правильно. Год назад я так бы и сделал. Ломать всё значило нажить то самое, что нажил бы всякий свежий офицер, лезущий со своим уставом в чужой монастырь: четыре роты против себя.

Я и не стал ломать. Я тронул только швы.

— Внутрь роты не лезу, — сказал я им. — Как вы своих подымаете, строите, учите — ваше дело, вам виднее, вы их знаете, я нет. Одно требую едино для всех четырёх, чтоб мы были не четыре роты рядом, а один батальон. Первое: сигнал. Чтоб одно слово значило одно и то же во всех ротах, а не как у кого заведено. Второе: сборное место и резерв — одно на всех, не ротное, а батальонное, и все четыре знали его назубок. Третье: донесение — по одной мерке: стволы годные, к ним патрон, потери, где стои́шь. Не как привык каждый, а как условимся. Четвёртое: ежели ротного выбьет — кто за него, чтоб рота на минуту не осталась без головы. Всё. Внутри — по-вашему. Между собой — по-одному.

Свешников закивал было с готовностью — он и так шёл за мной; Михееву объяснять было нечего. Я глядел на Ольшанского, потому что вся штука была в нём: он один мог заупрямиться по праву старшего и справного, и, заупрямься он, за ним потянулись бы сомнения и у прочих.

Ольшанский молчал, покуда я говорил, а после сказал ровно, без вызова, но и без уступки:

— Сигнал единый — дело. Только чей? Ваш ротный или наш полковой? У нас в полку своя сигнализация была, отработанная годами, люди её кровью выучили. Ломать её на вашу — значит на месяц роту оглушить.

Вопрос был законный, и задан был не назло, а по существу — и оттого-то за него и надо было ухватиться, а не отмахнуться.

— А покажите вашу, — сказал я. — Ежели ваша лучше — возьмём вашу за общую, и пусть три роты доучиваются, а не одна. Мне не важно, чья мерка. Мне важно, чтоб она была одна.

Ольшанский поглядел на меня иначе. Это его не подкупило — такого не подкупишь, — но заставило впервые говорить со мной о деле, а не сквозь чин.

— С чего начнём? — спросил он уже деловито и развернул на столе свою полковую табличку сигналов, замусоленную, исписанную не одним почерком. — У нас их сорок. У вас, поди, десяток.

— Десяток, — сказал я. — И хорошо, что десяток. Сорок ваших мой маршевый сброд не выучит и к весне, а десяток — за неделю. Давайте так: берём то, без чего в бою не обойтись, и режем до самого малого.

Мы и стали резать. Свешников поначалу помалкивал, робея перед кадровым штабс-капитаном, но, когда речь зашла, каким сигналом подымать людей, вдруг вставил: его-де маршевые по свистку не тронутся — свисток они на этапе слыхали от всякого писаря, — а тронутся, ежели связочный старший махнёт рукой да первым пойдёт. Я велел записать и это — не в сигналы, а в то, кто их подаёт: в маршевой роте подымает рукой старший связки, не рожок. Ольшанский поморщился — у него в кадровой рожок свят, — но смолчал: понял, что для сброда рука и вправду вернее звука. А Дёгтев не вставил ни слова, только против каждого решённого сигнала ставил в своей переписанной табличке отметину, галку либо крест; и по тем галкам я после разобрал, что он думает.

Разбирали не весь свод, а только шесть боевых исходов, без которых батальон рассыпался бы в первую ночь: тревога, отход, резерв, смена, огонь и прекращение огня. Против каждого записали требуемое действие, место и срок. Через два часа короткий лист был готов; сорок ольшанских сигналов остались внутри его роты.

А наутро взялись за железо. У Ольшанского с Михеевым — трёхлинейные, патрон общий. У Свешникова — Арисаки, выданные перед отправкой вместе с малым запасом своего патрона; система в приписке начальника этапа была названа верно, но пополнения к ней пока не обещали. У Дёгтева — трёхлинейные, да битые; треть с изъяном мы отвели в починку и в боевое число не поставили. На один лист легли рота, система, годные стволы и наличный патрон. Михеев такую ведомость уже вёл; прочие поворчали, но дали числа.

К ночи у меня было то, чего не было сутки назад: четыре, сшитые по швам одной ниткой роты.

Испытал я её через день — второй тревогой, по новому уговору.

И почти вышло. Моя рота — как всегда. Свешниковская — с опозданием, но туда, куда надо, и донесение прислала по мерке. Даже Дёгтевские остатки, к моему удивлению, выслали резерв в общий окоп и прислали своего унтера доложить — коряво, но по форме. Три роты сошлись. Нитка держала.

Я стоял в том же сборном окопе, что и в первую ночь, и глядел, как в него стекается резерв — с трёх сторон, к одному месту, по