Пепел и знамёна - Дмитрий (Michael Smith)

Форма Павловского гренадерского полка в 1802–1805 годах

Форма Павловского гренадерского полка в 1802–1805 годах. Автор: неизвестный художник. Дата создания: изображён период 1802–1805.

Глава 8. Через Броды

У Радзивиллова полк перестал быть самым большим предметом в мире.

По дорогам подходили гренадеры, егеря, гусары, артиллерийские команды и обозы. Поля заполнялись лошадьми, телегами и людьми, которые носили разные цвета воротников, спорили о старшинстве и одинаково искали хлеб. Штабные офицеры измеряли расстояния по карте, тогда как артельщики определяли их числом оставшихся овсовых мешков.

Радзивиллов стоял на равнинной земле у границы, среди полей, небольших рощ и заболоченных низин. Сентябрь выдался переменчивым: после ясного утра набегали тучи, короткий дождь прибивал пыль и оставлял на тракте блестящую плёнку. Сам путь здесь был шире уездной дороги, но не твёрже. Возле заставы и мостов лежал камень, в местечках встречалась неровная брусчатка, а за последними домами снова начиналась утрамбованная земля. Тысячи сапог, копыт и колёс быстро превращали её в вязкую колею.

Азовский полк поставили в первую колонну Багратиона, позади Киевского гренадерского. Рядовые узнали об этом не из диспозиции, а потому, что перед ними появились широкоплечие люди в высоких шапках и начали занимать лучшие места у колодцев.

— Киевские, — сообщил Бессонов. — С ними ходить можно.

— Почему?

— Не бегают без причины.

— А с причиной?

— Тогда за ними не угонишься.

Рядом двигались Павлоградские гусары и 6-й егерский полк, дальше тянулась артиллерия. Больничные и патронные повозки полагалось держать при батальонах, но приказ, грязь и испуганная лошадь понимали порядок по-разному. В первый же день Михаил увидел, как аптечная фура провалилась колесом в размытый край канавы и задержала половину обоза.

Он с ещё тремя солдатами поддел колесо жердью. Симбионт отозвался привычным холодом в мышцах, после чего тяжесть показалась терпимой. Когда фура вышла, фурлейтор перекрестился, а Руднев спросил:

— Ты когда-нибудь устаёшь?

— Постоянно.

— Усталый человек не поднимает телегу плечом.

— Я поднимал жердь.

— Это, разумеется, полностью меняет дело.

Лекарь не стал продолжать разговор, зато поручил Михаилу присматривать, чтобы ящики не ставили рядом с протекающей бочкой уксуса. Новая обязанность удерживала его между ротой, артельной телегой и лазаретным обозом. Он шёл больше остальных, ел при возможности и впервые почувствовал цену собственной выносливости: чем дольше человек способен работать, тем охотнее ему находят следующую работу.

Переход через границу у Бродов не был похож на открытие другого мира. Те же колеи, мокрые поля, низкие дома и люди, говорившие так, что Михаил понимал отдельные слова, но не фразы. Отличались монеты, меры, вывески и чиновники. На одном шлагбауме колонну задержали из-за бумаг, хотя десятки тысяч вооружённых людей уже стояли по обе стороны.

Платон смотрел на полосатый столб.

— Это Австрия?

— Видимо.

— А где начинается?

Михаил указал на писаря, который в третий раз пересчитывал листы.

— Там, где без печати дальше нельзя.

Солдатам велели не обижать жителей, платить за покупки и соблюдать порядок на квартирах. Приказы были разумными. Их исполнение зависело от наличия денег, переводчика, свободного двора и желания хозяина пустить в дом сорок мокрых мужчин.

Первый постой достался в длинной хозяйской клунье при зажиточном дворе. Сорок нижних чинов разместили в одном помещении, где летом молотили и хранили снопы. Сарай был не каменным: дубовые стойки стояли на невысоком основании из грубо сложенного известняка, промежутки между ними заполняли толстые брёвна, промазанные глиной. Высокую соломенную крышу изнутри держали почерневшие стропила. Земляной ток утрамбовали почти до твёрдости кирпича, однако у ворот дождь размочил его, и первые ряды соломы сразу потемнели от сапог.

Хозяин отвёл солдатам половину клуньи, отделённую от зерновых закромов перегородкой, и долго пересчитывал людей, словно надеялся, что сорок мокрых мужчин уменьшатся от одного взгляда. Офицер получил комнату в доме; нижним чинам полагались солома, вода и место вдоль стен. Открытый огонь под крышей запрещали сами солдаты — слишком близко лежали мякина и сухие снопы. Печь находилась в отдельной кухонной пристройке через двор. Хозяин соглашался дать дрова только за монету, артельщик показывал квартирный билет, стороны не понимали слов друг друга и прекрасно понимали предмет спора.

Снаружи усилился дождь. Вода шуршала по соломе, через неплотные ворота тянуло холодом; от сорока шинелей под крышей поднялся запах мокрого сукна. Михаил вмешался жестами. Он показал на одежду, затем на дым из трубы пристройки и предложил распилить хозяйские брёвна в обмен на топливо и право сушиться у печи сменами. Через четверть часа половина роты работала двуручными пилами, другая перетаскивала поленья под навес. Хозяин сначала испугался такой деловитости, потом разгладил нахмуренный лоб, принёс ещё дров и кружку кислого пива.

Ночью люди легли в два тесных ряда, головами к стенам и ногами к середине. Солома кололась сквозь шинель; ветер посвистывал под кровлей, зато дождь не проходил. К утру воздух согрелся от дыхания настолько, что на дубовых стойках выступили капли. Михаил почти не спал не из-за холода, а потому, что всякий поворот требовал согласия двух соседей.

— Хорошо договорился, — признал Горбунов.

— Мы сделали за него работу.

— Это и называется хорошо договорился, если никто не вытащил ружьё.

На следующий день хозяин обнаружил сломанную лавку и потребовал денег. Никто не признался. Щеглов велел роте заплатить сообща, после чего виновник нашёлся за пять минут: товарищи объяснили ему стоимость молчания убедительнее следствия.

Марш ускорился.

Люди вставали до рассвета, ели холодные сухари, строились и шли до темноты. Стопы превращались в сплошные пузыри. Белые панталоны покрывались грязью такого количества оттенков, что Михаил перестал понимать первоначальный замысел формы. Сапоги сушили у огня, набивали травой, мазали жиром и всё равно стирали ноги.

Он заставил Платона ежедневно осматривать пятки.

— Ты мне жена?

— У жены спрашивай, когда сгниёт нога.

— От мозоля не гниют.

Руднев, услышавший спор, показал им солдата, у которого небольшая потёртость распухла до щиколотки. Кожа покраснела, от раны тянулась горячая полоса.

— Сначала мозоль, потом жар, затем я объясняю командиру, почему у него стало одним мушкетёром меньше. Мойте ноги, меняйте портянки и не спорьте с Андреевым, когда он случайно прав.

Через неделю эти правила повторяла вся артель. Люди не стали здоровее по приказу, однако число хромающих уменьшилось. Михаил пробовал объяснить, что стопы нужно держать сухими, но в дождь совет звучал издевательством. Тогда он предложил сушить запасные портянки под мундиром на груди и менять их во время коротких остановок.

Бессонов заявил, что так ходили ещё при Румянцеве.

— Почему сразу не сказал?

— Ты не спрашивал.

Современное знание в очередной раз оказалось древней солдатской