Пепел и знамёна - Дмитрий (Michael Smith)

Перед первым боем Михаилу больше всего хотелось в отхожее место.

Тело не спрашивало, соответствует ли желание величию минуты. Живот сводило, ладони вспотели, во рту пересохло. Вокруг рота занимала место возле виноградников и низких домов, офицеры проверяли линию, унтер-офицеры выравнивали людей. Французов ещё не было видно, но поле впереди уже принадлежало им — туда смотрели все.

Шёнграбен лежал среди мягких волнистых высот, распаханных полей и виноградников, поднятых на невысокие склоны. После ноябрьских дождей чернозём лип к сапогам тяжёлыми комьями; между рядами лоз земля была утоптана и скользка. Листья почти облетели, тонкие прутья тянулись вдоль кольев, не скрывая человека даже по пояс. В низинах держался сырой туман, а над гребнями ветер разрывал облака и на несколько минут показывал холодное голубое небо.

Дорога через селение была узкой, с глубокой колеёй и канавами по сторонам. Камень лежал лишь у дворов и колодца; дальше начиналась размокшая почва. Дым от печей стлался низко, смешиваясь с запахом мокрой лозы, навоза и уже разведённых военных костров.

— Отставить зубами стучать, — сказал Щеглов.

Никто не понял, к кому он обращается.

Михаил стоял в передней шеренге. Справа находился Платон, сзади Тимофей. Бессонов ходил вдоль линии, поправляя ружья так буднично, будто речь шла об очередном учении.

— Кремень проверь. Полку не мешай. Команду слушай, а не свою душу.

— Почему не душу? — спросил Платон.

Бессонов задержался перед ним и поправил ремень, хотя тот лежал правильно. Старый солдат понял шутку и всё-таки не улыбнулся.

— Она домой попросится.

Платон хмыкнул, но пальцы на ложе ружья перестали дрожать. Михаил заметил это и сам выдохнул чуть свободнее.

В стороне двигалась артельная фура. Горбунов увозил котёл и муку ближе к дороге отхода, ругая лошадь, войну и Михаила, которого Щеглов забрал в строй. Аптечная повозка Руднева остановилась за складкой местности. Сам лекарь устраивал перевязочное место в сарае, не знавшем, какую службу ему назначит день.

Михаил смотрел вслед котлу, пока Бессонов не толкнул его в плечо.

— Простись.

— С кем?

— Придётся проститься с безопасностью.

Ещё утром говорили, что боя не будет. Французский начальник будто бы согласился на перемирие, офицеры обменивались бумагами, а русской армии дадут спокойно отойти. К полудню выяснилось, что переговоры были то ли ошибкой, то ли хитростью, то ли способом выиграть несколько часов. У рядового не существовало возможности различить дипломатическую тонкость и слух: в обоих случаях он получал команду заряжать.

Багратионов арьергард должен был задержать силы, превосходившие его многократно. Эту арифметику Михаил услышал от писаря, но она ничего не объяснила. Если задача состоит в том, чтобы дать уйти остальной армии, значит, кто-то обязан остаться между ней и неприятелем. Слово «арьергард» превращало такое положение в военный порядок, не уменьшая вероятности смерти.

Щеглов прошёл вдоль шеренги и проверил патронные сумы. При каждом солдате имелся ограниченный запас; сырость могла испортить порох, осечка — подарить противнику несколько секунд, потерянный кремень — превратить ружьё в неудобную пику.

— Запасной кремень?

— Здесь.

— Патроны?

Михаил назвал число.

— После боя столько же не потребую, — сказал фельдфебель. — Но пустую суму без приказа тоже не показывай.

Платон попытался улыбнуться:

— А если меня убьют, недостачу простят?

— Лично с тебя — да. Артель заплатит, если имущество пропадёт.

Шутка перестала быть шуткой, потому что могла оказаться правдой. Казённое ружьё переживало владельца в ведомости: погибшего следовало записать, оружие подобрать, патроны вернуть в счёт. Михаил вспомнил больничный склад XXI века, где после смерти пациента освобождали койку, снимали показания аппаратов и готовили место следующему. Учёт не был жестоким; он просто продолжал работу там, где человек уже не мог.

Руднев перед строем провёл собственный смотр. Он проверял, у кого имеется чистое полотно, показывал, как перетянуть конечность, и требовал не давать раненому водки вместо воды.

— А для храбрости? — спросил кто-то.

— Для храбрости поздно. Водка расширит сосуды, усилит кровотечение и заставит дурака считать себя здоровым.

— Значит, офицерам можно?

— Офицеры умирают по своему чину, ты — по своему. Следующий вопрос.

Михаилу Руднев отдельно велел явиться после первого ранения, даже если оно покажется пустяком.

— Вы уверены, что будет первое?

— В армии всё когда-нибудь бывает первым. Дальше зависит от удачи.

Лекарь говорил спокойно, однако его руки были заняты без остановки. На столе уже лежали инструменты, свёрнутое полотно, корпия, уксус и жгуты. Перевязочное место готовилось к людям прежде, чем неприятель показался на поле. Эта деловитость пугала сильнее пушек: Руднев не сомневался, что сарай заполнится.

Первые французские цепи показались между холмами после полудня. Издали люди казались маленькими и неопасными. Артиллерийский выстрел изменил масштаб: воздух ударил в грудь, над головами прошелестело, позади что-то треснуло. Несколько солдат пригнулись.

— Стоять! — заорал Щеглов. — Равнение!

Второе ядро пропахало землю впереди, обдало строй комьями и исчезло, никого не задев. Третье нашло людей.

Михаил увидел не полёт, а результат. В задней шеренге двоих бросило на землю, третий остался стоять без части лица, будто ещё не получил известия о собственной смерти. Потом колени подогнулись.

Строй сомкнулся.

Именно это оказалось страшнее крови. Место погибшего заняли, расстояние восстановили, команда продолжила существовать. Человек исчез, а геометрия потребовала полшага.

Французы приближались. Их барабаны спорили с русскими, дым артиллерии ложился между частями, офицерские лошади метались от звука. Михаил пытался вспомнить всё, чему учили, и обнаружил в голове пустую белую комнату.

— Приготовиться!

Руки начали действовать раньше мысли.

Он откусил патрон, высыпал порох, дослал заряд. Шомпол вдруг застрял, пальцы сделались чужими. Бессонов ударил снизу по его локтю.

— Не любуйся! На место!

Шомпол скользнул в гнездо. Михаил поднял ружьё.

Первый залп роты не был единым громом. Несколько замков дали осечку, кто-то выстрелил раньше, остальные почти вместе. Белый дым закрыл всё поле. Отдача ударила в плечо, в ушах зазвенело.

— Заряжай!

Французов Михаил больше не видел. Он заряжал в молоке, где мелькали тени. Второй выстрел сделал по команде, не понимая, попал ли хоть во что-нибудь. После третьего перестал различать отдельные звуки.

Линия впереди возникла внезапно — тёмные фигуры с ружьями, лица, штыки. Человек напротив был молод, испуган и кричал что-то по-французски. Михаил навёл оружие, но выстрела не произошло: кремень высек искру без воспламенения.

Француз двинулся на него.

Учебный штыковой приём оказался слишком медленным для настоящего страха. Михаил отбил чужой ствол, шагнул вперёд и толкнул. Штык вошёл мягче, чем он ожидал. Сопротивление появилось глубже, затем человек обмяк.

Михаил выдернул оружие и увидел кровь на металле.

Кто-то ударил его сбоку. Плечо обожгло, земля качнулась. Он развернулся, встретил прикладом следующего противника и