Быть человеком - Вадим Алексеевич Михейкин

Костик тихо прошептал сзади:

– В три. Я тоже хочу помочь.

– Да. В три.

Хе уверенно ступил на шаткую платформу.

– Стойте здесь, я сейчас…

Сорока резко окликнул:

– Погоди… вернись! Там может быть…

Но копатель уже не слушал. Приблизился к вагону-ресторану. Прильнул к щели в заколоченном окне.

Секунда. Вторая. Третья.

Он обернулся, кивнул: «Там шевелится».

И на цыпочках направился к входу – зияющему черному проему. Одни двери были сорваны с петель, другие намертво заклинило и завалило ржавым хламом.

План Хе был прост. Слишком прост. Оглушить и добить.

Сорока ощутил сжимающую желудок тошноту. Грузик ни с того ни с сего стал ледяным, словно впитывая весь ужас происходящего.

Сталкер глубоко вздохнул, перехватил дробовик поудобнее, присел на корточки.

– Сядь, – прошипел он Костику сквозь зубы.

Рыжий парень испуганно опустился в грязь, дрожащей рукой взявшись за свой пистолет.

– Что? Что там? Он там? – забормотал он, начисто забыв о своей камере.

Сорока не ответил. Он прислушался к звенящей тишине, разрываемой лишь хриплым храпом из вагона-ресторана и бешеным стуком его же собственного сердца.

Хе приблизился к входу, заглянул внутрь. Торопливо, почти истерично, резким жестом вырвал кольцо. Но не бросил.

Вместо этого он сделал нелепый решительный шаг внутрь.

«Да что он творит?!» – Сорока приподнялся и тихо, но с ноткой отчаяния позвал:

– Эй! Вернись!

Копатель уже не слышал. Да и не слушал. Шагнул прямо в темноту и будто растворился в ней. Вагон-ресторан слегка качнулся. По воде пробежала мелкая нервная рябь.

Приглушенные шаги изнутри. Шаг. Еще. Еще…

А потом следопыт услышал глухой удар, звон железа, и, не выдержав, позвал громче:

– Эй! Хе! Отзовись!

Внутри раздался нечеловеческий перепуганный визг.

Вагон резко качнуло вперед-назад, будто в нем билось что-то огромное. Грохот, треск, топот.

А потом дикий, полный ужаса и боли вопль диггера.

Звуки борьбы, последний отчаянный хрип.

И через миг из проема, отчаянно визжа, выскочил маленький, покрытый грязью свин. Детеныш чудом выживших в этих краях кабанов. Он был не больше дворняги.

Перепуганный мутант сломя голову кинулся напролом через кусты.

– В сторону! – взревел следопыт, когда сразу же после этого, заполняя проем, на свет выкатился здоровенный разъяренный секач с кровавыми подтеками на клыках.

Бродяга отпрыгнул вправо, едва удержав равновесие на скрипучей платформе. Позади охнул Костик. Рыжий парень в последнюю секунду кувыркнулся в сторону, едва увернувшись от мчащейся прямо на него свирепой туши.

Детеныш с визгом скрылся в кустах. Следом, ломая ветки, убежал родитель.

Все произошло так быстро, что бродяга не успел как следует понять абсурдность ситуации. Он медленно поднялся, пытаясь перевести дух, и наткнулся на такого же потерянного журналиста.

– Это… что? Свиньи? – выдал тот, не веря своим глазам.

И в этот миг грохнуло.

Из черного провала двери вырвался ослепляющий язык пламени и раздался оглушительный, разрывающий барабанные перепонки взрыв. Голова вагона-ресторана вздыбилась, а потом осела, с грохотом вырываясь из плена ржавых креплений.

Сорока потряс головой, повернулся к вагону-ресторану. Из его провалов и щелей повалил густой едкий дым, пахнущий серой и горелой плотью.

«Граната!» – сообразил он.

– Хе! Он… подорвался! – Сталкер сорвался с места, и тут же, без раздумий, кинулся внутрь, пригнув голову.

Внутри было темно, дым выедал глаза. Воздух гудел в ушах. Сорока споткнулся обо что-то мягкое и упругое – это был Хе. Он лежал на боку, скрючившись, и хрипел, выплевывая кровавую пену. Его куртка дымилась, а правая рука и бок были разорваны в клочья осколками. Внутренность вагона-ресторана была завалена костями, тряпьем и ржавым железом, всюду валялись мелкие осколки и обрывки камуфляжа.

– Жив… он еще жив, – прохрипел Сорока скорее самому себе.

В этот момент в проеме возник силуэт Костика.

– Господи… что с ним? – испуганно спросил рыжий, тут же зажав нос от вони горелого мяса и пороха.

Времени на раздумья не было.

– Тащи его за ноги! Быстро! – скомандовал Сорока, взяв хрипящего Хе под мышки. Тот был на удивление тяжел и весь обмяк, как тряпка.

Они кое-как выволокли раненого на свежий воздух и тут же опустили на доски платформы. Хе стонал, закатив глаза, а из рваных ран сочилась кровь, смешиваясь с грязью.

– Рюкзак! Рюкзак сюда! – гаркнул сталкер на журналиста.

Тот послушно поднес поклажу, протянул в руки.

Сорока торопливо порылся в своем рюкзаке, достал уже старенькую аптечку, стал с силой заталкивать в самые страшные раны гемостатические гранулы. Костик стоял рядом, безучастно опустив руки, и смотрел на это, не скрывая потрясения.

– Как… как это вышло? – запинаясь, спросил он. – Как так?

Сорока рявкнул на него:

– «Как так»? Ты еще спрашиваешь?!

Хотя ответить не этот вопрос сталкер не смог и себе.

Зачем копатель полез внутрь? Зачем выдернул кольцо? Нелепица какая-то! Так глупо!

Обмякший Хе закашлял кровью, повернул голову и прошептал едва слышно, но отчетливо:

– Ты… крикнул… Зачем… ты крикнул?.. Они услышали…

Сорока достал бинт, начал заматывать рану.

Костик отступил на шаг назад, взялся за голову.

– Ему конец? Блин, ему же конец, да?

– Заткнись! – снова гаркнул на него сталкер, не отрываясь от перевязки. – Ищи палки или трубы, чтобы носилки сделать!

– Какие еще носилки?! – голос Костика сорвался на визг. – Куда мы его такого понесем?

– Я сказал – ищи палки! – Сорока поднял на него взгляд, полный такой ярости, что Костик отшатнулся. – Или ты хочешь его бросить? Одного? В таком состоянии? Ищи, я сказал!

Больше слов не понадобилось.

Рыжий замолчал, отвел взгляд и кивнул. Он беспомощно огляделся, отыскал неподалеку кривые, но крепкие жердины. Молча, сжав зубы, он принялся помогать сталкеру сооружать импровизированные носилки из ремней от противогаза и найденного в вагоне-ресторане тряпья.

Хе, истекая кровью и мыча от боли, все шептал:

– Ты крикнул… Они услышали… Я не успел… Это ты…

В скором времени с носилками было покончено. Положив на них истекающего кровью копателя, бродяги тихо побрели в обратном направлении.

* * *

В ангар диггеров они вползли как побитые собаки.

Часы показывали за полдень.

Солнце к тому времени выкатилось в зенит, выжигая все последние клочья туманной дымки. Над Зоной повисло светлое и неестественно чистое бездонное голубое небо – пустое и как будто равнодушное. Лучи его уже не жарили, а лишь слегка припекали спины, напоминая, что умирающее лето по капле выдавливает из себя последнее тепло, уступая смурной и пропитанной болотной тоской осени.

Лагерь встретил их тяжелым духом, густо замешанным на гари от поминального костра,