Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Тогда снизу раздался наземный тревожный крик, сразу с двух сторон. И наши, и чужие полезли выше.

Под деревьями прошла знакомая широкоплечая хищная тварь с собачьей мордой.

Я сидел на ветке, смотрел на чужую группу и думал, что мне совершенно неизвестно, какие именно вещи путешествуют сейчас между этими деревьями.

Крик? Камни? Способ укладывать ветви на ночь? Или ничего из этого?

В человеческой истории распространение технологии можно было иногда проследить по книгам, товарам, документам и именам. Здесь культурная история состояла из существ, которые уходили в лес и не оставляли адреса.

Мне оставалось только наблюдать результаты, когда удавалось дожить до хотя бы самостоятельного передвижения.

17

С возрастом я стал хуже справляться с тем, ради чего когда-то начал всю историю.

Зуб заболел впервые после жесткого семени. Боль была резкой, глубокой, неприятно знакомой по человеческой памяти, хотя конкретных собственных зубных проблем из XXI века я вспомнить не мог.

Несколько дней жевал другой стороной. Потом стало легче. Через год повторилось. Еще позже один из коренных зубов начал реагировать даже на каменные орехи.

Я сидел с целой скорлупой во рту, осторожно увеличивал давление и вдруг понял, что дальше будет больнее, чем полученная пища того стоит.

На секунду перед глазами совершенно ясно возникла Щербатая: старая, сидящая на земле, перекладывающая такую же серо-бурую штуку с одной стороны челюсти на другую. Мир обладал довольно мерзким чувством юмора. Я поднял орех и понес его к ближайшей старой плите.

На месте лежало четыре камня. Один маленький, один слишком плоский, два подходящих. Я выбрал более округлый, положил добычу в углубление и ударил.

Трещина появилась со второго раза.

Содержимое было тем же — светлым, жирным, немного сладким. Только теперь я ел его не потому, что хотел испытать технологию и не потому, что кормил мать. Мне самому стало проще использовать камень, чем собственные зубы.

То, что когда-то компенсировало ее старость, теперь компенсировало мою. Я не стал произносить про себя никаких великих выводов. Просто расколол еще один.

18

Младшие к этому времени уже воспринимали рабочие точки так же естественно, как я в начале жизни воспринял гнезда.

Для Бугра, прожившего большую часть взрослой жизни до каменных орехов, удары всегда оставались странной привычкой некоторых родственников и удобным источником готовой пищи. Он состарился, потерял прежнюю власть, и последние годы уже никто особенно не боялся, когда он подходил к плите.

Мои дети выросли, видя камни рядом со скорлупой с самого раннего возраста. Один сын работал хорошо. Другой почти никогда не занимался этим сам и предпочитал мягкую пищу.

Дочь быстро поняла принцип, но терпения у нее хватало только на орехи, которые трескались после нескольких ударов; особенно твердые она бросала.

Никакого нового вида обезьян не возникло. Никто не стал внезапно умнее. Просто у следующего поколения был опыт, которого не было у предыдущего в детстве.

И это уже меняло из стартовую точку.

Я все чаще вспоминал Писклявого из прошлой показанной жизни. Он родился среди тревожных сигналов и никогда не знал мира, где каждый испуганный вопль означал примерно одно и то же.

Нынешняя молодежь росла среди побитых плит и оставленных рядом молотков. Для них камень, которым вскрывают твердую скорлупу, не был моим великим изобретением. Он просто был одной из вещей, которые иногда делают взрослые. Вот так, видимо, и выглядел настоящий успех прогрессора.

Когда твое достижение перестает кого-либо впечатлять.

19

Последний сухой сезон я переносил тяжело.

Далеко ходить не хотелось, суставы после ночи долго приходили в себя, а тонкие ветви, на которых молодые продолжали устраивать акробатику, я теперь обходил без малейшего стыда. Если первая жизнь научила меня бояться высоты, следующие — уважать последствия падения, то старость наконец добавила здравый смысл.

Я держался возле небольшого водотока, где даже в сухое время оставались ямы с водой и несколько деревьев давали жесткую пищу.

Именно там однажды услышал знакомый стук. Тук. Пауза. Еще один тук.

Я сначала решил, что неподалеку работает мой сын, но голос, раздавшийся следом, принадлежал другому молодому родственнику — внуку сестры, если я правильно восстановил местную родословную. Я никогда его специально не учил. Он сидел у широкой светло-серой плиты. Перед ним лежали три каменных ореха.

Молодой поднял небольшой булыжник, покрутил, ударил один раз и оставил.

Взял другой. Тот был крупнее, но после удара с края посыпались крошки. Парень осмотрел повреждение и отбросил его в сторону.

Третий камень оказался плотным, темным, округлым. Молодой поднял его обеими руками, устроил орех в небольшой впадине и начал работать.

Я смотрел и испытывал странное спокойствие.

Много лет назад Лапа выбрал незнакомый молоток на незнакомом месте, и тогда мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать разницу между использованием знакомого предмета и выбором по свойствам.

Этот даже не знал, что когда-то существовал мой первый округлый камень у темной плиты. Не знал Щербатую. Возможно, почти не помнил Лапу, если вообще встречал. И все равно перебирал камни.

Скорлупа треснула.

Молодой выковырял первую долю, съел, потом ударил снова. Кусочек светлого ядра выскочил из раскрывшейся половины и упал неподалеку от меня.

Я подполз ближе и поднял его.

Молодой посмотрел, но отнимать не стал. У него хватало своего.

Жевать мягкую жирную мякоть было легко.

Вокруг пахло пылью, водой из пересыхающего русла и терпкой кожурой каменных орехов. На другом берегу прошли две долговязые травоядные твари с маленькими костными выступами на головах. В кроне над нами перекликалась родня, а дальше кто-то коротко подал тот самый наземный сигнал, дошедший до этой жизни неизвестно откуда и неизвестно каким путем.

Я подумал о проконсулах из первой памятной жизни. О своих кривых первых гнездах, о палке, которую тело не позволяло бросить по-человечески, о природном огне, который каждый раз приходилось удерживать самому. Потом о другой группе, где Шустрый наконец заставил меня полезть наверх прежде, чем я увидел хищника.

Я всегда хотел слишком многого и слишком быстро.

Наверное, это осталось от человека.

Мне хотелось языка, огня по требованию, каменных ножей, копий, нормального жилья и вообще желательно немедленно перейти к сельскому хозяйству, санитарии и электричеству, минуя несколько миллионов лет скучных промежуточных стадий.

Мир каждый раз отвечал примерно одинаково. Сначала научи их хотя бы одному. Молодой родственник снова поднял камень. Ударил. Плита отозвалась глухим стуком, который я почувствовал даже через лежавшую под рукой землю.

Еще один каменный орех раскрылся. Я доел свою долю и устроился удобнее, потому что вставать