Сквозь Мглу - Ник Юхарт

Возвращаясь к повозке, мы ступали след в след по своим же отпечаткам, будто тонкая нить нашего маршрута была единственным, что удерживало этот проклятый мир от того, чтобы окончательно сожрать нас. Хруст гравия под нашими сапогами странно искажался, и был непристойно громким в этой тишине.

Паркон вёл нас как и прежде. Мы двинулись по тракту, который больше походил на шрам, прорезанный в теле скалы. Стены ущелья нависали над нами. Свет здесь был тусклым и больным, он не освещал, а лишь подчеркивал окружающие тени. Пару раз путь преграждали небольшие обвалы, и нам приходилось, упираясь плечами в дерево повозки, скрежеща зубами от напряжения, проталкивать ее по самому краю опасных зон.

Именно тогда клаттерхоф начал сдавать.

Сначала это было едва заметно: подрагивание хитина на боках, прижатые к голове усики. Но чем дальше мы забирались в это Преддверие, тем сильнее животное поглощал первобытный ужас. Его глаза, обычно спокойные и сонные, превратились в два вращающихся шара, полных паники. Он начал скрипеть, клацать и щелкать жвалами. Инеж, вцепившись в него пыталась успокоить, но ее голос тонул в глухих, утробных звуках исходивших от зверя.

Катастрофа была неизбежна. В очередной раз огибая осыпь, Жук-переросток обезумел. Он мотнул своей массивной головой и с силой ударил повозку боком о булыжники. Раздался отвратительный треск дерева и скрежет металла. Телегу качнуло, одно колесо опасно захрустело.

— Держите его! — крикнула Инеж, но ее слова были бессильны.

Сработали инстинкты. Пока они боролись с грубой силой, зверь был обойден с фланга. Никаких взглядов в глаза, никаких резких движений. Повадки этих тварей были хорошо известны. Рука сама потянулась вперед, и жесткие, уверенные пальцы начали чесать там, вбиваясь ногтями глубоко под панцирь.

Клаттерхоф замер. Его огромное тело пробила дрожь, но уже другая — не паническая, а почти приятная. Он издал глубокий, вибрирующий звук, и напряжение в его мускулах ослабло. Я продолжал чесать, бормоча под нос какую-то успокаивающую чушь. Зверь медленно пришел в себя.

Мы потихоньку двинулись дальше, но теперь я шел рядом с ним, не отнимая руки. Мы справлялись. Но мир вокруг продолжал разваливаться на части.

Я отчётливо видел это своими глазами. Тонкий ручей, стекавший по скале в конечной точке останавливался, нарушая все законы природы, начинал медленно ползти обратно вверх. Камни размером с кулак висели в полуметре над землей, отбрасывая дрожащие тени. В какой-то момент я понял, что совсем не слышу повозку, и посмотрев вниз и увидел, что она парит по воздуху. Мозг отказывался сшивать эти картины во что-то цельное.

И наконец, когда желудок уже всерьез собрался поменяться местами с легкими от бесконечной болтанки притяжения, мы пробили невидимую границу. Гравитация перестала играть нами в кости. Повозку выплюнуло из аномалии, словно из центрифуги, прямо на твердую землю.

Свет мгновенно обрел нормальные, здоровые цвета, а неестественная тишина сменилась шумом ветра. Эта хренотень… «Дыра» осталась позади. Но расплата за выход нагнала нас тут же.

Резкий перепад давления ударил по мозгам. Зрение поплыло мутной рябью, а в ушах зазвенело так, будто прямо над головой ударили в храмовый колокол. Инеж сидела зеленая, вцепившись в борт и боясь пошевелиться.

— Сучье Преддверие… — прохрипел старик, яростно растирая ладонями уши и тяжело мотая головой. Каким бы крутым он ни был, но изношенные сосуды не прощают таких скачков. Мой молодой организм адаптировался быстрее. Звон понемногу рассеивался, уступая место звукам реального мира. И до меня сквозь остаточный шум донесся едва уловимый, ритмичный щелчок под днищем. Затем — натужный стон металла. А секундой позже раздался сухой, жестокий хруст, похожий на выстрел. Повозку резко повело. Левый борт с грохотом рухнул вниз, взметнув густое облако красной пыли. Клаттер испуганно всхрапнул, дергая постромки.

— Твою мать! — рявкнул Паркон, которого этот толчок окончательно вернул в реальность, и тяжело спрыгнул на землю.

Я спрыгнул следом. Картина была паршивая. Заднее левое колесо — ось лопнула пополам. Расщепленное дерево торчало, как сломанная кость.

Бросок по Предшпилью (Часть 3)

— Приехали, — сплюнул Паркон, пнув колесо. — Втулке конец, обод в щепки. Ось восстановлению не подлежит.

— И что делать? — спросил я, оглядывая пустую, враждебную степь. Здесь не было магазинов с запчастями… Здесь вообще нихера не было.

— Волокушу делать, — мрачно буркнул вояка, доставая из инструментов топор. — Срубим небольшой ствол, подвяжем под раму вместо колеса. До стоянки дотянем на брюхе, медленно, с матюками, но дотянем. А там починимся.

Он глянул на меня, оценивая обстановку.

— Вэйкор, дуй на ту гряду. — Паркон указал на скалистый выступ в паре сотен метров от нас. — Заляг там и смотри в оба. Если увидишь пыль на горизонте или блеск оптики — дай сигнал. Не хочу, чтобы нас застали со спущенными штанами, пока я буду махать топором.

— Понял.

Я кивнул Инеж, которая кое-как выбралась из повозки и теперь с тревогой осматривала поломку, и побежал к возвышенности.

Не было смысла строить из себя скалолаза и карабкаться по крутяку — просто обошел холм с другой стороны. Там склон был пологим, и можно было нормально подняться, а не полететь кубарем вниз, пересчитав хребтом все булыжники. Добравшись до гребня, я распластался пузом на плоском камне и впервые толком осмотрелся. Горы остались за спиной, глухой стеной отсекая нас от прошлого. А впереди, насколько хватало глаз, расстилался мир в своем истинном, пугающем масштабе. До этого момента приходилось плестись по низинам, но здесь, на высоте, у дитя брусчатки и сточных канав от открывшегося простора натурально кружилась голова.

Нехоженая равнина, без единой тропы. Бескрайний ковер из жесткой, почти колючей травы темно-зеленого цвета. Она была высокой, по пояс, и волновалась под порывами воздуха, создавая рябь и обманчивое движение по всему полю. Глаз постоянно цеплялся за эти волны, ожидая увидеть врага, но это была лишь природа.

Тут и там островками торчали рощи кривых, узловатых деревьев с тёмной, потрескавшейся корой. Ветер, гулявший здесь как у себя дома, завывал в их кронах с протяжным, тоскливым гулом. Этот постоянный шум давил на уши, скрадывая любые посторонние звуки. Ветер бил в лицо, неся с собой запахи, от которых моя городская душа съеживалась: запах сырой земли, гниющей листвы и чего-то еще — терпкого, дикого.

Час прошел без происшествий. Солнце пекло затылок, ветер продолжал свистеть в ушах. Я лежал на плоском камне, щурясь от яркого