Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Заметно это стало и по остальным. Адиль подался вперёд и впервые за вечер посмотрел прямо на хана, Исфандеяр качнул головой, будто подтверждая давно принятое решение, а Тогум потребовал кумыса и объявил, что теперь разговор пошёл мужской. Глядя на них, Вадбольский понимал, что трое рубасы всё это время смотрели не на него, а на собственного хана. Если хан пойдёт сам, овчинка стоит выделки и роды не останутся без его защиты.

— Тебе всё равно мало магов, — хан не дал паузе затянуться. — Возьми тех, кто уже с ним дрался.

О возможности нанять османские братства князю между делом рассказали ещё герцоги, но там указали лишь направление, а здесь назвали имена.

— Янычары сходились с ним однажды и полегли, — начал Тогум. — Дели он там же разгромил. Как и Хавасов — артиллерией.

— Они пойдут, — Адиль усмехнулся краем рта. — И пойдут дёшево. Они не только людей потеряли, но и опозорились, а такой позор смывают только в бою с тем, кто его нанёс. Платить будешь не за умение, а за злость.

— Все три братства проиграли одному и тому же человеку, — уточнил Тогум и коротко усмехнулся. — Держи их врозь. Янычары дели презирают, хавасы тоже, у муромского князя все три братства стояли в разных лагерях, иначе резали бы друг друга по ночам.

Вадбольский отмахнулся. Выбирать было не из чего, а держать наёмников порознь он умел не хуже покойного Терехова.

Речь зашла о дорогах, и Тогум упомянул между делом промыслы Ромашкинского месторождения возле Альметьевска, куда его сотни ходят который год, обходя стороной крупные узлы вроде Саратова и Оренбурга. Маркграф Урусов из Бугульмы из-за этих гостей держит гарнизоны сорока застав в усиленном составе и хоронит своих десятками; говорил о нём Тогум без злости, скорее с уважением к достойному противнику.

Оставалось выяснить главное, и князь спросил прямо: можно ли рассчитывать на Средний жуз, если война затянется.

Исфандеяр ответил не сразу.

— Средний жуз стоит лицом к Сибири. Там Дондуков…

При упоминании этого имени астраханский князь сразу подобрался. Иона Авдеевич Дондуков был патриархом омского княжеского рода, Грандмагистром и затворником. Он столько лет не показывался в свете, что в столицах о нём говорили как о покойнике, а ещё поговаривали, будто тело его держится на артефактах. Даже если слухи были правдой, одного имени Дондукова хватало, чтобы остановить Степь у края русских земель. Счёты у Орды со стариком были давние и кровные: вожди говорили о нём вполголоса и без подробностей, а по их тону было ясно, что эту обиду здесь помнит каждый.

— Пока мои сотни стоят в твоей дельте, север у нас голый, — подвёл черту хан. — Поэтому войну с Платоновым надо кончать быстро. На долгую войну не рассчитывай.

Сказано это было спокойно, деловым голосом торговца скотом.

— И позовём Восточный каганат, — вставил Тогум. — Они согласятся сразу.

Князь охотно кивнул. У них к великому князю Угрюмскому имелась своя обида, при том личная: Хасан Юсуфов по прозвищу Волкодав погиб от рук наглого мальчишки в собственном форте, а саму Алтынкалу разнесли до основания, и бумаги, которыми покойный держал на крючке половину тамошней верхушки, ушли вместе с победителем. Уговаривать их не потребовалось бы вовсе. Такие союзники не разбегаются, когда кончаются деньги, потому что пришли не за ними.

— А если быстро не выйдет? — осторожно спросил Вадбольский. Вопрос выдавал его шаткое положение, и князь задал его всё равно.

Абулхаир-хан посмотрел сначала на своих вождей и только потом на гостя.

— Один раз, давным-давно, степь уже ходила на закат, вся, какая была. Ушли в затишье: Волну жалмауызов, что вы зовёте Гоном, выбили, дороги стояли пустые, и великий Чингисхан повёл нас туда, где начинаются богатые каменные города. Мы дошли. Сражения не было: князья ещё собирали полки, когда лагерь начал умирать. Коней в таком войске поят из того, что течёт рядом, а текло у нас из болот, и в болотах сидел хозяин жалмауызов. Вы их зовёте Кощеями. Воду он нам и испортил. Мёртвые не оставались мёртвыми, и жечь их не успевали.

Хан замолчал, и тишину никто не заполнил. Тогум отставил чашу с кумысом. По лицам рубасы Вадбольский понял, что чужим этого здесь обычно не рассказывают.

— Его личная охрана слегла первой, — продолжил хан. — Мёртвых нукеров положили вечером в один ряд, чтобы сжечь с рассветом, а поднялись они раньше огня, слишком рано… и вошли к нему в шатёр. Великого хана выпили собственные люди. Жечь пришлось и его, как чумного, потому что иначе он встал бы следом, и могилы у него в степи нет. Из десяти, кто уходил, домой пришёл один, а стояло войско на одном месте меньше месяца. Мои тысячи столько стоять не будут.

Долгой войны князю не продали бы ни за какие деньги. Если Платонов не ляжет быстро, войска уйдут в степь, а война останется Астрахани. Хан фактически назвал не условие, которое сбивают повышением цены, а причину, по которой цена ничего не решает.

Утешения Вадбольский в этом также не нашёл. Во-первых, хан говорил о земле, до которой идут месяцами, а его Астрахань лежала у степи под боком. Во-вторых, рассказ был про войско, стоящее лагерем, а трое рубасы явно собирались не стоять, а переселяться.

Договорились к вечеру.

Ополчение Младшего жуза выступало в кратчайшие сроки, тремя потоками, каждый со своим вождём. Хан шёл сам во главе. Половину золота отдавали немедленно, вторую — в день, когда сотни встанут в дельте. Условия записали на двух языках, и Вадбольский поставил подпись первым.

Он получил войско, какого никогда не собрал бы своими силами, и Архимагистра, готового выйти против Платонова. Он потерял при этом всё остальное и понял это не потом, а в ту же минуту, пока чернила ещё сохли. Кто бы ни выиграл эту войну, Астрахань уже не будет прежней. Степь придёт в дельту и в дельте останется, а разница между исходами сводится к тому, будет ли к тому времени в Астрахани живой князь.

Что ж, в конце концов, новым хозяевам всё равно пригодится опытный управленец, знающий все реалии местной жизни. Степняки с готовностью повесят на него скучные обязанности, оставив себе возможность наслаждаться властью и подношениями.

Отказаться он всё же