Император Пограничья 31 - Евгений И. Астахов

Отказывая своему правителю, следовало обойтись без дерзости и без бунта, а для этого требовалось сперва выяснить, оставил ли герцог ей право отказывать вообще.

Второй свой вопрос за вечер баронесса задала так же ровно, как первый.

— Это приказ, Ваша Светлость?

Габсбург помедлил с ответом. Скулы у него отвердели, и зубы скрипнули.

— Просьба, — сказал герцог.

Надавить он мог одним-единственным способом, и она заранее знала, чего это ему будет стоить. Архимагистров в Берлине трое. Второй всю жизнь просидел над артефакторикой и в поле не годился вовсе. Третий герцогу не подчинён и присяги ему не давал: у него своё дело и своя цена, его можно нанять, но нельзя ему приказать. Из троих в распоряжении Габсбурга состояла она одна, и знали это оба. Пойди герцог на принцип и обрати просьбу в распоряжение, она в тот же месяц ушла бы под руку Гамбурга, Франкфурта или мюнхенской герцогини, и ушла молча, потому что предупреждать дважды не в её привычках. Берлинский Архимагистр во главе отряда Арбитров — одна из тех немногих вещей, которые дают Прусской Конфедерации вес на любом серьёзном мероприятии. Потеря такой фигуры ударит не по армии, армия останется, а по имени, причём на годы вперёд.

Всё это герцог несомненно сосчитал сам и получил тот же итог.

Так или иначе, слово было сказано, и Клара им воспользовалась.

— Мне жаль, Ваша Светлость. Этой просьбы я исполнить не смогу, потому что этого не позволит моя честь.

Форма вышла безупречно почтительной, но по существу отказ не допускал возражений.

Лицо у герцога не изменилось, изменился взгляд, и Клара увидела в нём не гнев, а обещание запомнить её решение надолго.

Ответ на это у неё нашёлся прямо в моменте.

— «Честь не выбирают, когда она удобна; её берегут, когда она мешает», — произнесла баронесса, склонив голову. — Это сказал ваш прадед, Ваша Светлость. Я ношу эти великие слова в сердце с юности.

Слова действовали сразу с двух сторон. Отвергнуть их значило отречься от собственного предка вслух, а Габсбурги от своих не отрекаются даже наедине. Потребовать же от неё поступиться честью означало заставить нарушить то, что в этом самом доме объявлено правилом, и никакая герцогская власть не давала права на такое требование. Отказ её тем самым переставал быть упрямством подданной и делался послушанием тому дому, которому она присягала.

Ни одного из своих настоящих доводов баронесса герцогу так и не открыла. Разговор после этого продолжался ещё минуты три, из вежливости, и её отпустили.

Вернувшись домой, Клара взялась за магофон.

Обзванивала она своих Арбитров, одного за другим, и говорила коротко, по-деловому: приходил ли кто-нибудь на этой неделе, не предлагали ли частной поездки, не спрашивали ли про отпуск. Зачем ей это, баронесса не объясняла никому, и никто не спросил.

Токугава ответила, что нет, и, не переводя дыхания, перешла к делу, которое считала куда более важным.

— Клара-сан, я нашла бумагу, которая не мнётся!

— Поздравляю.

— Я вам привезу целую пачку!

— Не надо! — с толикой страха отозвалась немка, привыкшая, что от племянницы сёгуна можно ждать чего угодно.

Бхатт коротко подтвердил, что к нему не обращались. Аль-Хаттаб сказал «нет», помолчал и спросил, следует ли ему чего-нибудь ждать; ему было сказано, что нет. Висконти отпирался с профессиональной обидой в голосе: маркиз считал себя лучшим кандидатом на любое грязное дело и оскорблялся не тем, что дело грязное, а лишь тем, что его не позвали.

— Вещи собирать? — спросил Хауглунд, дослушав вопрос до конца.

— Нет.

— Уже собрал, — зачем-то ответил исландец.

Уртадо и Диалло и вовсе не поняли сути вопроса.

Последним она набрала Париж.

* * *

Увидев на экране, кто вызывает, Реми де Монтескьё понял, о чём пойдёт разговор, ещё до того, как принял вызов.

Барон третий час сидел над остывшим ужином, так и не притронувшись к тушёной оленине, и собранный слугами саквояж давно стоял в прихожей.

— Приходили, — сказал он вместо приветствия. — Да. Я еду.

Врать ей он не стал, да и не сумел бы: Клара фон Герсдорф командовала им далеко не первый год и фальшь слышала по длине паузы, а не по словам. Честному человеку в его положении оставалось лишь сознаться сразу и не позориться.

По своему обыкновению, спрашивала она прямо и задала три вопроса: кто приходил, что обещали, чем взяли.

Она имела полное право спрашивать: они служили в одном отряде, ходили в одни и те же места и прикрывали друг другу спину, и такие вопросы товарищи задают не стесняясь.

Барон не отшутился, не соврал и не увёл разговор в сторону, а просто не ответил, и пауза вышла долгой и тяжёлой. Человека, всегда трепавшего языком по поводу и без повода, эта тишина выдавала полнее любого признания, и Монтескьё знал, что командир поймёт её правильно.

Поймали его на крючок дважды, и первый раз это случилось десять лет назад.

Тогда на дуэли дрался его близкий друг, которому выпала дуэль с наследником из рода де Ришелье, а этот род в Париже поминают вполголоса, потому что даже у стен есть уши, а этой семейки весьма длинные руки. Проигрывал друг с первой минуты, хотя бился отважно. Реми стоял в двадцати шагах среди прочих зрителей и видел всё с самого начала.

Защитный барьер противника он погасил, не думая, за половину удара сердца. Наследник оказался уязвим, поймал ледяное копьё грудью и умер прямо на песке, не успев понять, что же произошло.

Скрыть случившееся было невозможно, и барон понимал это уже тогда, когда подавлял чужую магию. Эфиромантию не спрятать: щит, сжигаемый диковинным бледно-голубым пламенем, виден каждому, кто умеет смотреть, а наблюдать за дуэлью пришло полторы сотни человек, и добрая треть зрителей была магами. Через час в городе знали и что случилось, и чьих это рук дело.

Род погибшего собирался убить Реми и убил бы непременно, потому что за такое вырезают целые рода и никаких других решений не рассматривают.

Спас его герцог Хильдеберт. Дело он замял, а к родне убитого съездил сам и о чём-то с нею договорился; о чём именно, барон так и не узнал. Знал он только результат: род отступился, дело закрылось, а сам Реми через полгода получил назначение в Арбитры, с которого началась его карьера.

Всё, что было в его жизни после того вечера, стояло