Опоздавшие к лету - Андрей Геннадьевич Лазарчук

– Или она – его, – тихо сказал Ноэль.

– Ребята… – прошептал Кипрос. – Ребята… Что это – все – значит?..

– Тебе сказать? – голос Ноэля едва звучал. – Или уже знаешь сам?

– Но почему? За что?

Ноэль пожал плечами. Посмотрел на Микка – будто ждал, что тот подскажет. И Кипрос стал жадно смотреть на Микка – как иудей на мессию.

– Тебе они как сказали? – как бы не замечая этих взглядов, спросил Микк. – Сами с тобой свяжутся или ты должен к ним?..

– Я – к ним… должен… – Кип сглотнул. – Причем не в участок, а в какое-то бюро по розыску… Вокзальная, семь…

– Нет там никакого бюро, – сказал Микк. – Это я точно знаю.

– Хотят, значит, чтобы сами приходили… – покачал головой Ноэль. – Барствуют, значит…

– Слушай, но ведь уже не те времена… – начал Кип, наткнулся на взгляд Ноэля и замолчал.

«Нет логики, – подумал Микк. – Нет логики ни в чем, и в том, о чем думает Ноэль, тоже нет логики. Хотя в это – в то, о чем он думает, – страшно легко поверить. Хотя и нет логики. Но для веры логика не нужна. Для веры нужно только желание поверить. Хотя, с другой стороны, логика – это вроде гениальности тех стихов, которые сочиняешь во сне. Они гениальны, пока снятся. Как велосипед, который не падает на ходу. Ты просыпаешься – и гениальность исчезает. Остаются нелепые строчки. И что-то подобное происходит с логикой. Только я не пойму что…»

– Вокзальная, семь, – протянул Ноэль, делая пассы над пультом. Засветился маленький плоский монитор, на нем возникла схема города: кварталы, видимые сверху и немного сбоку. Все чуть утрировано и поэтому легко узнается. Тут же обозначился – будто на него лег солнечный луч – двухэтажный домик с маленьким садиком, задами выходящий на полосу отчуждения железной дороги. Потом над домиком будто образовалась увеличительная линза: он стал больше и приблизился; окружающие его дома и кварталы сдвинулись к границам экрана, спрессовались, но из поля зрения не исчезли. Ноэль пробормотал что-то; пальцы его мелькали. Схему опутали разноцветные нити, но ни одна из них не касалась этого дома. Потом он, наконец, оторвался от пульта.

– Домик не просто так, – Ноэль растянул губы будто бы в улыбке. – Не подступиться. Ладно, парни, мы его прокачаем…

Микк посмотрел на Кипроса. Кип был бледен. На лысом черепе, на лбу стремительно росли прозрачные бородавки пота. Не сходи с ума, мысленно закричал ему Микк, но Кипрос уже разлепил губы и сказал:

– Я… туда…

– Что? – обернулся Ноэль.

– Пойду…

– Ты?..

– Прикроете. – Он встал.

– Не валяй дурака, – сказал Ноэль. – Шесть часов утра.

– Это несерьезно, – сказал Микк.

– Да как тебе сказать… – Ноэль с сомнением смотрел на Кипроса. – Не зная броду – конечно… А вот если зная…

– Мы не доделали по крайней мере еще одно дело, – сказал Микк. – Напомню: мы решили быть методичными.

– А, твоя яма… – Ноэль вздохнул. – Может, вы вдвоем съездите?

– Вдвоем мы уже к Деду ездили, – сказал Микк. – Это будет перебор.

– Ладно, – сказал Ноэль. – Я с вами Джиллину отправлю. Он парень способный, хоть и молодой.

Джиллина неохотно передал свой участок Вито и, проверив оружие, пошел к машине. Микк, подчиняясь какому-то странному импульсу, вынул свой «таурус», картинно прокрутил барабан и сунул револьвер за пояс. Ему тут же стало неловко. И вдруг захотелось увидеть Флору. Но для этого надо подняться на второй этаж… а люди ждут. Все равно она спит.

Было как-то уж слишком светло. Казалось, кроме солнца, сюда посылают свои лучи невидимые прожектора. Мореные плашки, которыми была обшита стена, казались белыми. Шляпки латунных гвоздей сияли. Ломко и призрачно стояла густая полувысохшая трава.

– Вы сюда близко не подходите, – сказал Микк Джиллине, подавая ему револьвер. – Стойте вон там, на углу. Если с нами что-то…

– Вы уже говорили, – кивнул Джиллина.

– Ну, так и делайте, как говорили, – внезапно раздражаясь, сказал Микк. – Делайте, как говорили, не заставляйте повторять…

Яму прикрывал фанерный лист, грязный, в каких-то потеках – совершенно чужеродный этому ухоженному садику и пряничному домику; даже вынутую землю покойный Ланком ссыпал в мешки для мусора; три мешка стояли у ворот и один, неполный – здесь, приваленный к стене. Микк взялся за край листа и вдруг понял, что не может его поднять, – и не потому, что лист тяжел, какая тяжесть в старой фанере… просто не может, и все. И тогда, обманывая себя, он потянул лист к себе, будто стаскивал с кровати одеяло… Свет рухнул в открывшуюся яму и закружился пыльными вихрями.

– Я спущусь, – сказал он Кипросу. – А ты смотри сверху.

– Это твое? – спросил Кипрос, показывая рукой на оставленные в яме инструменты: лопату, лом, ножовку… Все было так, как в прошлый раз, когда Микк пришел и почти сразу начал пилить… нет, ножовки тут не было, ножовку он принес с собой. А кто в таком случае закрыл яму? Впрочем, это был бесполезный вопрос: на него некому отвечать…

– Да, мое…

В стенку ямы он позавчера – или когда? – господи, как все перепуталось – сегодня двадцатое… уже двадцать первое – а на часах? – тоже двадцать первое – действительно, позавчера – забил два толстых кола: ступени. По ним легко было спуститься и легко выбраться. Он сел на край ямы, поставив ноги на верхний кол. На миг что-то сместилось, ему показалось, что он сидит над разрытой могилой. Потом он понял: просто боится спускаться. Кто-то внутри него кричал от страха. Холод зрел в животе. Лопата, лом и ножовка внизу образовывали знак ловушки – этакий усложненный сыр для мышеловок. Не пойду… Он уже спускался – неловко. И в этой неловкости злился на Кипроса – за то, что тот видит.

В яме стоял утрированный запах пыли. Так могло бы пахнуть в архиве – когда перетряхивают… Он вспомнил: точно так пахло у Деда, когда они втроем искали нужную папку. Да, и Деда, пожалуй, надо навестить…

Микк поднял ножовку. Полотно было в тончайших продольных царапинах, алмазная пудра местами стерлась до клея. А ведь я ставил новое полотно… или только собирался поставить новое? Так вот и дурят нашего брата… Он хорошо помнил, что ставил, но червячок сомнения остался. А пилил я… вот здесь и здесь. На «корне», растущем из дна ямы, в этих местах были кольцеобразные утолщения. Микк примерился, потом поднял голову, посмотрел на Кипроса. Кип стоял на краю ямы, уперев руки в колени. Какого черта, в отчаянии подумал Микк, мы все равно никогда не поймем… Он был уверен,