Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

К Прокопенко я пришёл около десяти. Семёрка была уже без чехла, левое крыло держал на временных козлах, заплатка с вчерашнего подсохла. Прокопенко стоял у мотора — открытый капот, пара ключей рядом на тряпке, бензопровод снят и лежал на чистой тряпке отдельно. Он перебирал его пальцами, медленно, проверял место заварки на просвет.

— Командир. Подержи.

Я подошёл, взял подаваемый ключ. Прокопенко начал собирать. Ставил, прикручивал, проверял пальцем, прикручивал плотнее. Я держал.

Он работал медленно. Не как вчера, когда было срочно. Сейчас не было срочно — времени было много, а спешка вредит. Я видел такое раньше, в другой жизни — у нас в смене был один старый механик, тоже работал медленно. У него машины ходили дольше всех.

Я отбросил мысль. Здесь была семёрка и Прокопенко, и больше ничего.

— Старшина.

— Да, командир.

— У тебя мать жива?

Он не сразу ответил. Поднёс соединение к свету, посмотрел через резьбу.

— Жива. В марте бачив востаннє. Теперь не увижу до конца этого… всего.

— Где она?

— На Полтавщине. У сестры моёй у селе.

Он опустил руки, повернулся ко мне. Лицо было такое же, как всегда, — спокойное, без особого выражения. Но я уже умел читать его, и я видел — за этой ровностью что-то стоит.

— Семья там у тебя.

— Семья. Мария, Опанас, Оксанка. Письмо в субботу было. Стоят пока. — Он опять повернулся к мотору, взял другой ключ. — Стоят.

Я больше ничего не сказал. Я знал — через несколько недель туда придут немцы. Знал примерную дату. Знал, что всё закончится оккупацией и что Прокопенко узнает об этом не сразу, и что семья выживет, потому что Мария и Оксанка выживут, а Опанас в сорок третьем уйдёт в армию. Это знание было во мне, как старая печать на бумаге, которую невозможно стереть.

Я не сказал ничего.

Прокопенко не спрашивал, что у меня в голове. Он редко спрашивал что бы то ни было. Он держал ключ, и я ему помогал держать ключ, и этого было достаточно для нас обоих.

Через час он закончил. Захлопнул капот, провёл ладонью по передней кромке крыла — короткое движение, не любование, рабочая проверка. Я отступил на шаг.

— До обеда, командир.

— До обеда.

Я пошёл к землянке. По дороге обогнал Морозова — он, оказывается, всё ещё сидел на бревне с письмом, теперь уже подписывая конверт.

Двадцатого числа в шесть утра четвёрка ушла на восточные дороги от Шклова. Беляев впереди с Павлюченко, Жорка в паре с Филипповым. Они подняли машины при низком тумане над полосой — туман уползал к лесу, оставляя над травой клочья, которые рвало винтами.

Я стоял у землянки и смотрел, как они уходят. Когда последний звук моторов растворился, я зашёл внутрь и сел на свою койку.

Тогда я понял, чему я научился у Кольки.

Колька ждал нас восемнадцатого, на этой самой полосе, на этом самом бревне у дальнего капонира. Сидел и считал моторы. Я знал это, потому что мне рассказывал Беляев — коротко, в день после нашего возврата, между делом. Колька считал — и знал, что нас должно быть восемь. Когда мы пришли впятером, он сидел на бревне и не вставал ещё минуту, просто смотрел в землю. А потом встал и пошёл навстречу.

Я этого не видел. Но я это знал — и теперь делал то же самое.

Слух у меня был лучше, чем у Кольки. Я пилот. Я слышу мотор Ил-2 на пределе видимости и дальше — отдельно от всех других звуков. Сейчас, в шесть тридцать утра, я слышал, как они ушли по западной касательной, потом голос их моторов растворился в лесном эхе. Дальше была тишина. Я знал, что это значит. Это не значит, что они пропали. Это значит, что они работают.

Морозов вошёл в землянку через пятнадцать минут. Он уже отчитался Прокопенко — старшина дал ему какую-то малую работу на пару часов, потом отпустил. Морозов сел напротив меня. На своей койке. Это была ближайшая к моей.

— Считаешь? — спросил он негромко.

— Считаю.

— А я как.

— Ты как меня услышал?

— У меня брат был охотником в Свердловской. Он меня учил, как слушать через поворот. Получается, кажется.

Я улыбнулся. Первый раз за двое суток.

— Возьми ящик. — Я показал на ящик из-под боезапаса у входа. — Поставим у двери. На фанере я тебе нарисую сегодня одну вещь, которую не успели в Чкаловском.

Он принёс ящик. Поставил у двери. Я достал из планшета карандаш — не свой, соколовский, с потёртым кончиком — и сел напротив.

— Смотри. Угол захода.

Я провёл по фанере горизонтальную линию. Это была земля. Над ней под двадцать градусов — наклонная. Это был обычный заход.

— Двадцать градусов — это то, чему учили. Хорошая работа на дальней цели, когда у тебя зенитки слабые и время есть. Но если зенитки плотные и цель в дыму — двадцать градусов мало. Видно сверху мало, и сам ты долго в зоне. — Я провёл вторую наклонную, под тридцать. — Тридцать градусов. Времени меньше. Видно глубже. Особенно когда дым.

Это были слова, которые он услышал от Жорки в эскадрилье, перешедшие к Жорке от меня. Сейчас они шли дальше — к Морозову. Я почувствовал это движение — короткое, как передача предмета по цепочке, — и отметил про себя.

Морозов смотрел на фанеру внимательно.

— А когда не получится? Я угол не возьму?

— Если не возьмёшь — не сорви захода. Лучше пройди мимо и уйди на второй заход. Сорванный заход хуже промаха. Ведущий это видит. На тебя смотрит сразу не Беляев, на тебя смотрит твой ведущий — он определяет, что с тобой дальше делать. Если сорвал угол один раз и ушёл аккуратно — это рабочий ведомый. Если сорвал и положил эрэсы куда попало — это плохо. Запомни это первым.

Морозов опустил взгляд на фанеру.

— А ещё что.

— А ещё — каждые пять минут на отходе ты в эфире говоришь: «Двадцать второй на месте». Или какой у тебя будет позывной. Чтобы ведущий знал, что ты на месте. Если не говоришь — он оборачивается. Если оборачивается — он отвлекается от своего сектора. Если отвлекается — мы все можем огрести лишнего. Поэтому: каждые пять минут. Без паузы, без раздумий. На месте