"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Дома мать не спала.

Она сидела на крыльце — в мае она вечерами сидела на крыльце, — и, когда я подошёл, подвинулась.

Я сел рядом.

Было тихо, и от Кузнецовых слышно было гуся, который к маю восемьдесят четвёртого совершенно охамел и орал по ночам просто так.

— У Гнидиных гуляли?

— Гуляли.

— Танька-то рада?

— Рада.

Мать помолчала.

— Петь.

— Ну.

— Ты не жалеешь?

Я подумал.

Я подумал честно, минуты полторы, и мать за эти полторы минуты ни разу меня не поторопила.

— Нет.

— Ну и хорошо.

Она посидела ещё немного и встала.

— Завтра воскресенье. Ты бы съездил на кладбище. Мы с Радоницы не были.

— Съезжу.

— Я с тобой.

Она пошла в дом.

В дверях обернулась.

— И пироги надо поставить. А то у меня мука лежит с апреля.

Я остался на крыльце.

Было двадцать шестое мая тысяча девятьсот восемьдесят четвёртого года, половина одиннадцатого вечера, светло.

Через год я буду сидеть на этом же крыльце и слушать по радио про ускорение социально-экономического развития.

Через три года у нас в хозяйстве появится хозрасчёт, и Зина будет считать по нему полгода, и ничего из этого не выйдет.

Через семь лет всё кончится.

Я всё это знаю совершенно точно, и я про это в тот вечер не думал ни секунды.

Я думал про то, что завтра надо на кладбище, что послезавтра остаётся досеять шестьсот гектаров, что у Пашки на агрегате надо проверить сошники, потому что он их вчера ставил сам.

И что в июне надо будет ставить косилки.

А потом будет сенокос, и на стану опять будет речка, и мы опять будем печь картошку, и мне будет двадцать четыре года.

Я докурил и пошёл спать.

Андрей Вершинин

Механизатор 82. Том 3

Глава 1

Проснулся я оттого, что в доме пахло тестом.

Пахло так, как пахнет только в четыре утра, когда опара стоит на печи под полотенцем и её ещё не трогали: кисло, тепло и немного пьяно. Я полежал минуты три, соображая, суббота сегодня или уже что-то похуже, и понял, что суббота, и что вставать всё равно придётся, потому что мать при мне печь не любила.

Точнее, она не любила, чтобы я при этом лежал.

Я встал.

Мать была у печи с волосами, убранными под косынку, и рукава у неё были закатаны выше локтя, и руки по локоть в муке, и вот эти её руки я к тому лету научился смотреть отдельно от всего остального. Пальцы у неё трескались каждую зиму и заживали каждое лето не до конца, и в июне трещины были самые мелкие, какие бывают за год, — то есть их было всего штук шесть.

— Проснулся.

— Проснулся.

— Умывайся, там на столе.

На столе стояла кринка и лежало полкаравая, и я съел половину этого полкаравая стоя, у стола, не садясь, и запил, и мать на это уже не оборачивалась, потому что за два года привыкла.

Ем я в те годы шесть раз в день.

Это, между прочим, отдельное удовольствие, о котором в шестьдесят восемь лет не помнишь вообще ничего: не «вкусно», а именно то, что можно съесть сколько угодно чего угодно в любое время суток и через сорок минут снова захотеть. Я в первый год всё ждал, когда это кончится. Не кончилось.

— Мука-то с апреля, — уронила мать в печь. — Слежалась.

— Нормальная мука.

— Слежалась. — Она пристукнула заслонкой. — Хлеб будет тяжёлый.

Хлеб потом вышел нормальный.

С кладбища мы не были с Радоницы.

Радоница в тот год пришлась на первое мая, на вторник, и мы тогда сходили как положено: мать с утра, я после смены, оба по пятнадцать минут. А двадцать седьмого мая, в воскресенье, когда мать велела мне съездить, я не съездил.

Не поехал я по причине совершенно уважительной. В понедельник надо было пересевать сорок гектаров по вымочке, а до этого найти семена, а семян не было, и я весь тот день просидел с Гаврилычем и Лапиным над остатками, и в итоге мы их нашли, и сорок гектаров пересеяли, и всё вышло хорошо.

Мать мне про это не напомнила ни разу.

Ни в понедельник, ни через неделю, ни в июне. Она вообще человек, который напоминает по два раза в день про сапоги в сенях, — а тут не напомнила, и я эти две недели ходил и чувствовал себя примерно так, как чувствует себя человек, у которого в кармане лежит неотданный долг.

Поэтому в субботу я встал в четыре без всяких разговоров.

Берёзки я пошёл ломать после завтрака.

Ломают их у нас в субботу, а ставят в воскресенье: две у ворот, две в сенях, одну в избу, и пол устилают травой — чабрецом, полынью, аиром с болотца за третьей улицей. Пол потом две недели пахнет, и по нему ходят, и трава высыхает и лезет в носки.

Я взял топор и пошёл к колку.