"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Нет! Нет! Пожалуйста! Я… я не выдержу…

— Выдержишь, — сказала Кира. — Все выдерживают. Даже те, кто думал, что умрёт от пореза мизинца.

— Княгиня, — сказал один из дружинников. — Может, хоть мёда ему?

— Мёда? — Кира подняла на него взгляд. — Сначала я, потом мёд. Не наоборот.

Кира вогнала иглу в первый край раны, протянула крепкую нить сквозь плоть, и звук этого — хруст, тихий, влажный, как будто ткань не хотела поддаваться — был особенно острым в тишине шатра. Каждый стежок отзывался новым, рваным всхлипом, парень уже не кричал по-человечески, а просто выл: глухо, на выдохе, срываясь на хрипы, будто из него вырывали не только боль, но и остатки сил.

Второй дружинник пытался подбадривать, но голос его тоже был сдавленным, чужим, с хрипотцой. Он неуверенно повторял — тихо-тихо, держись, скоро, она быстро всё сделает, потерпи, ты везучий, живой, это уже почти конец, ещё немного, парень. Но даже эти слова сквозь зубы звучали так, будто он говорил их себе самому — чтобы не оглохнуть от чужой боли.

Кира не слышала их и не отвлекалась ни на стоны, ни на уговаривания, ни на тяжелые вздохи вокруг. Она действовала как на автомате: игла входила, выходила, нить стягивала края раны, образовывая ровный, плотный шов. Мясо под пальцами дрожало, кожа вздрагивала, из свежих стежков сочилась кровь — но с каждым новым проколом дыра становилась меньше, а шанс выжить чуть больше.

Взгляд у неё был усталым, прищуренным, руки двигались быстро, без дрожи — привычка, натренированная десятками таких ночей. Она считала стежки мысленно, запоминала, где спряталась последняя щепка, где ещё нужно подтянуть нитку. Всё вокруг сузилось до одного — до этого шва, до этого крика, до этого выживания, которое можно было вернуть хотя бы так.

— Всё, — сказала она наконец. — Готово. Принеси повязку.

Первый дружинник протянул грязный кусок ткани.

— Это?

— Ты издеваешься? — спросила Кира. — Это можно на сапоги наматывать, а не на рану. Чистую!

Дружинник, подрагивая губами, что-то буркнул — слова смешались с шумом шатра, стали неразборчивым гулом, — но, не дожидаясь ответа, развернулся и быстро, почти бегом, двинулся к тазу за новой тряпкой. Тяжёлые шаги затопали по настилу, кто-то уступил ему дорогу, отшатнулся в сторону, мелькнуло короткое «осторожно!» — всё это звучало как дальний фон, словно через толстое стекло.

Парень на носилках внезапно стих. Лицо его стало серым, губы потрескались, глаза наполнились мутной, полусонной влагой. Он больше не кричал, не вздрагивал, только чуть подёргивался при каждом стежке, и дыхание у него стало поверхностным, едва заметным — то ли выдохся, то ли боль отступила вглубь, уступив место пустоте и слабости. Кира не ждала ни новых стонов, ни благодарности: это было привычно, как выдох в конце долгой работы.

Она быстро, уверенно, тремя пальцами коснулась его шеи чуть ниже подбородка, нащупала там слабый, но уверенный пульс. Сердце билось неровно, но всё ещё билось — чуть учащённо, с перебоями, но живое, упрямое. Она посмотрела на его лицо, на морщины боли, на капли пота и кровь в уголках губ, и только кивнула — себе, шепотом, самой тишине в шатре.

Рядом уже топтался дружинник с чистой тряпкой, готовый подать её в любую секунду. Всё вокруг было наполнено усталостью, но внутри этого маленького круга шла работа, жизнь удерживалась из последних сил — и эта упрямая жизнь, казалось, наполняла шатёр сильнее любого крика.

— Жив. Хорошо.

— Княгиня… спасибо…

— Не благодари, — сказала Кира. — Благодарить будешь, когда встанешь на ноги. Если встанешь.

— Я смогу?

— Если не будешь ныть и не сорвёшь шов. Тогда — да.

В шатёр втащили следующего — этот истекал кровью из руки.

— Княгиня, — сказал дружинник, — этот сначала, наверное. Он…

— Положите его рядом, — сказала Кира. — Перевязывайте сами, пока я этим занимаюсь. Я же вам показывала как.

— Ну… показывала, да, — уныло сказал один. — Только у тебя это как-то… проще выходит.

— Потому что я делаю, а вы смотрите, — сказала Кира. — Начнёте делать — тоже выйдет.

Новый раненый застонал громко, захлёбываясь воздухом.

— Не… не режьте руку… пожалуйста…

Кира устало выдохнула.

— Никто твою руку резать не собирается. Пока.

— А… если… если гниль пойдёт…

— Тогда отрежем, — спокойно сказала она. — Но сначала попробуем спасти.

— Княгиня, — вмешался один из дружинников. — Там ещё пятеро ждут. Нам кого первым-то?

Кира оглядела шатёр — ряды лиц, серых, перекошенных, кого-то тошнит, кто-то молится, кто-то просто смотрит в потолок пустыми глазами.

— Идёте по тяжести, — сказала она. — Кто теряет много крови — сюда. Кто орёт громче — сюда. Кто тихий — проверяйте, дышит ли. Если не дышит — выносите.

— А ты? — спросил дружинник.

— Я работаю, — ответила Кира. — И пока руки у меня не отвалятся — буду работать.

Она взяла новый кусок бинта.

— Следующий! — крикнула.

Вокруг неё, как по спирали, сразу стали собираться новые люди — чьи-то руки, кто-то протягивал грязный локоть, кто-то держал кровавую тряпку у разбитого рта, кто-то сжимал бок, из которого сочилась тёмная кровь. Сквозь рваные, обрывочные голоса доносились просьбы, стоны, шёпот: у каждого своя боль, своё отчаяние, свой страх быть забытым среди общей беды.

Кира едва успевала оглянуться, как рядом уже появлялись новые лица — искажённые болью, обессиленные, хмурые. На одежде — запёкшаяся кровь, на руках — грязь, на губах — молитва или ругательство. Воздух снова наполнился стонами, смрадом, настойчивыми движениями тех, кто ещё мог стоять или хотя бы тянуться в её сторону.

Она принимала это молча — без лишних слов, без жалости, только быстрыми, точными движениями. Каждый стежок на ране был упрямым вызовом смерти: тонкая нить тянулась сквозь плоть, собирала в себе всё — чужую боль, свой страх, надежду, которую нельзя было высказать вслух. Каждый стежок был крошечным якорем, удерживающим кого-то здесь, на этой стороне, в этом шатре, среди храпа, криков и горячего пара.

И только в этих стежках — в каждом новом узле, в каждом свежем следе на чужой коже — Кира чувствовала, что жизнь ещё тлеет, ещё есть за что бороться. Даже если за стенами шатра царила рутина смерти, даже если вокруг было больше потерь, чем побед, эти крошечные, упрямые