"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

И в этом — единственная точка опоры, то, что не забирала у неё ни война, ни страх, ни усталость.

В шатре Владимира тишина была чужой, почти неживой. Огонь в очаге потрескивал скупо, ровно, будто боялся разбудить что-то опасное. Пламя время от времени подбрасывало искры — они взлетали кверху, сразу исчезая во влажном, прокуренном воздухе. Где-то в углу, на шкуре, медленно капала кровь — то ли с кольчуги, небрежно брошенной у стены, то ли с окровавленного меча, который Владимир не удосужился даже вытереть. Капли падали по одной, лениво, звук их терялся в глухом запахе: сырой мёд, железо, грязная шерсть, и в этом всём — примесь чего-то тёплого, страшного, чужого.

Кира вошла тихо, почти не шелохнув полог, чтобы не впустить внутрь ночной ветер. Она медленно перешагнула порог, придержала ткань, не сразу решаясь сделать последний шаг. Воздух здесь был неподвижен, вязок, он обволакивал тело, лип к горлу, давил на висок. Внутри шатра всё казалось чужим — стены, свет, даже запах. Всё было подчинено одной фигуре посреди.

Владимир сидел на широкой лавке, не двигаясь. Он не поднял головы, не дёрнулся, не повернулся — будто не слышал ни шороха полога, ни шагов по шкуре. Плечи опущены, руки безвольно свисают между колен, вся поза — тяжёлая, сломанная. Лицо в тени, пятна запёкшейся крови стянули щёки, губы, подбородок — всё это вместе сливалось в странную маску. Глаза — тёмные, неподвижные, пустые, как у человека, который слишком долго смотрел на одно и то же место и теперь не может видеть ничего вокруг.

Кира остановилась в двух шагах от него. Сердце билось медленно, каждый вдох казался слишком громким для этой тишины. Она не сразу опустила руку с полога, будто всё ещё могла повернуть назад. Но осталась стоять, не пытаясь выговорить ни слова, просто ожидая — что он скажет, что он сделает, что вообще ещё можно ждать в этом мёртвом шатре, где даже огонь казался чужим.

— Ты… — выдохнула она негромко. — Ты вернулся.

Он медленно — будто с усилием, словно что-то тяжёлое давило на затылок — поднял голову. На миг длинные спутанные волосы скрыли глаза, но он вскинул взгляд коротко, резко, словно опасаясь нового удара, словно ждал, что придётся отражать опасность даже здесь, в тишине.

В темноте лица, среди пятен запёкшейся крови, глаза зажглись пустым, острым светом — слишком тусклым для живого человека, но всё же цепким, упрямым, настороженным. Он не моргнул, не отвёл взгляда — смотрел прямо на Киру, в этот неуютный просвет между ней и собой, будто сейчас увидел её впервые или вспомнил, что она здесь.

В этом взгляде не было ни привычной злости, ни прежней ярости, ни даже тени прежнего себя. Только усталость, обнажённая и некрасивая. Глаза скользнули по её лицу, задержались на губах, на крови у подбородка, потом снова метнулись к стене — будто и тут, даже в тишине, он не смел встречаться взглядом слишком долго.

Огонь в очаге бросил отблеск на его скулу, отчего лицо стало резче, глубже, страшнее. Всё, что было человеком, в этот миг казалось закрыто на замок, под слоем чужой крови и усталости, под тяжестью дней и ночей, которых он, кажется, уже не помнил.

— А куда мне, — хрипло сказал он. — Исчезнуть? В землю лечь?

Кира сглотнула.

— Я не… не это имела в виду.

Он фыркнул, резкий выдох сквозь зубы.

— Да знаю, что не это. Ты вообще уже ничего не имеешь в виду, — сказал он, голос дрогнул. — Смотришь так, будто я… будто я нечисть какая.

— Владимир…

— Что? — он вскинулся. — Говори. Говори, коль пришла.

— Я… — она подалась ближе. — Мне сказали, что ты в резне был. Что… что там творилось такое…

— Резня и была, — бросил он. — Что ещё могло там быть? Травы и пение?

— Там были дети.

— Не мои.

— Владимир! — сорвалось у неё. — Ты так не говори…

Он резко ударил кулаком по лавке — дерево загудело.

— А как? Как мне говорить? — крикнул он, голос ломался. — Ты хочешь, чтобы я стоял и считал их? Или домой в Киев привёз? Ты хоть раз была в походе? Настоящем? Не в шатре, а там, где мокро, где ор, где земля под тобой живая от топота? Нет? Тогда не учи. Не… — он вздохнул, растеряв злость. — Не смей.

Она смотрела на него — кровь на его щеках выглядела чернее из-за тени.

— Я не учу, — тихо сказала она. — Я просто… я не узнаю тебя.

— Узнаёшь. Ты просто не хочешь.

Жёстко, как удар.

— Я тебя видела другим, — сказала Кира. Голос почти сорвался. — Да ты и был другим.

— Был, — он хмыкнул, коротко, без радости. — Был. Когда думал, что мир слушается слов.

Кира, не отводя глаз, сделала ещё один шаг вперёд. Пол под ногами скрипнул, в воздухе запахло сырой шерстью, тёплой кровью. Шатёр сузился — остались только два силуэта, две тени, которых связывала эта вязкая, мутная тишина.

Владимир сразу напрягся. Его взгляд, и без того острый, стал вдруг тяжёлым, цепким — будто он вглядывался в неё не глазами, а всей кожей, пытаясь угадать намерение, понять, с чем она пришла. Челюсть его дрогнула, губы чуть приоткрылись, но он не сказал ни слова.

Теперь в этом взгляде читалось что-то большее, чем простая усталость: недоверие, осторожность, привычка ждать удара, даже когда никто не поднимает руки. Он быстро, одним движением провёл рукой по лицу, размазав по скуле старую кровь, будто прятался за этой грязью от лишних эмоций.

Между ними не было больше обычного расстояния — шаг, полшага, чуть дрожащий свет от огня. Кира ощутила, как на неё смотрят не только глаза, но и каждая мышца, каждый нерв в его теле. Всё было насторожено, как перед боем, как будто даже сидя на лавке, он ждал — кто первый двинется, кто скажет, кто выдержит эту тишину.

Она остановилась, всматриваясь в него так же пристально, как он — в неё. Их взгляды встретились: усталый, измученный, тяжёлый — и решительный, упрямый, в котором было больше жизни, чем во всей этой мёртвой ночи.

— Сядь, — сказал он неожиданно. —