"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Глава 81. Бросок жребия

Холм гудел низко и протяжно, как открытая рана, над которой склонились не люди, а сама злобная тьма. Земля, взрытая сотнями шагов и пролита кровью, потемнела — глина стала вязкой, тянулась к ногам, цеплялась за пятки, будто не хотела отпускать никого. Влажные пятна сливались в чёрные лужицы, а дым от костров резал глаза, застревал в гортани так, что каждый вдох был мукой.

Толпа стояла тесной, тяжёлой стеной — плечо к плечу, затылок к затылку. Люди не смотрели друг на друга, не обменивались словами. Даже дыхание стало неглубоким — как будто боялись, что любой звук, любое движение привлечёт чужой, опасный взгляд, и судьба повернётся к ним самой тёмной стороной.

Жрецы Перуна ходили по кругу, как по заранее вычерченному пути. Белые одежды их на подоле уже стали буро-красными, хлюпали по сырой траве, где кровь перемешалась с землёй. На лицах не было ни жалости, ни страха, только странная затянутая сосредоточенность — почти отрешённая, будто сами они были не людьми, а воплощением древнего ритуала, исполнителями чужой воли.

Старший жрец поднял руку. Его ладонь была крупная, жилистая, с потёками грязи между пальцами. Он молчал до тех пор, пока шум не стих окончательно, пока каждый шорох, каждый всхлип не замер где-то в груди у стоящих внизу. Только ветер шевелил дым, гонял искры вдоль рядов людей.

— Сейчас бросим жребий, — протянул он, голос его был низким, вкрадчивым, будто он не говорил, а заманивал, манил к чему-то неизбежному. — Перун укажет тех, чья кровь укрепит Киев.

В толпе кто-то вздрогнул, плечи сжались. Несколько женщин тихо, почти беззвучно всхлипнули, прижимая детей ближе к груди, словно можно спрятать их в складках одежды, увести за собственную спину. Мужчины опустили взгляды, стараясь не встретиться ни с жрецами, ни друг с другом, ни даже с глазами детей.

— Только бы не на наших… только бы… — прошептал один, едва слышно, с отчаянием, будто молился.

Рядом стоящий резко дёрнул его за локоть, огрызнулся:

— Тише! Слышат же… заткнись.

Старший жрец не торопился. Он вынес вперёд деревянный ларец — резной, тёмный от времени, украшенный грубыми линиями и пятнами крови. Внутри перекатывались костяные бруски — жребии, потемневшие, отполированные десятками рук, нашёптываниями и страхами. Старший открыл крышку, поднял один из брусков высоко, чтобы видели все. На белой, свежей кости резко выступала руна — зигзаг, как молния, грубо вырезанный ножом.

Второй жрец, молодой, с лицом измождённым, с глазами, в которых горел не свет — жар, огонь, жажда — подхватил слова:

— Перун не ошибается, — голос его был громкий, отрывистый, с каждой фразой в нём звучала особая уверенность. — Кто будет отмечен руной — тот избран.

В толпе кто-то хрипло переспросил, больше для себя:

— Избран…

Смех в голосе был нервный, сорванный, и сразу захлебнулся — страх сомкнулся на горле, не дал досказать.

Жрец поднял ларец выше, так, чтобы даже дальние ряды видели, как перекатываются в нём жребии. Рука дрожала едва заметно, от усталости или от силы обряда. Он встряхнул ларец, и костяные бруски загремели друг о друга.

Этот звук был сухой, жестокий, как треск ломающихся пальцев, как стук костей о камень, как предчувствие беды, которое гуляло над холмом, не находя выхода ни в крик, ни в молитву.

Дым сгустился. Люди, казалось, перестали дышать вовсе.

Толпа замерла, будто в ожидании грома. Все взгляды метались — кто-то искал глазами знакомых, кто-то прятал лицо в рукавах, кто-то шептал проклятия или молитвы, сам не зная, на чью сторону станет удача. Дым стелился низко, захватывал дыхание, по лицам тек пот, слёзы, и только шепот множился в этой напряжённой тишине.

— Подходят те, кто принял новую веру, — объявил жрец, перекрывая гул, его голос пробивал любой ропот. — Все, кто отвернулся от богов отцов.

Слова эти прошли сквозь толпу, как сухой порыв по скошенному полю: волна возмущения, страха, недоумения. Люди оборачивались, тянулись друг к другу — на лицах замерло не то удивление, не то ужас.

— Что? Кого? Зачем? — посыпались сбивчивые голоса отовсюду, будто никто не ожидал услышать свой приговор прямо в этот момент.

— Я ж просто слушал… я ничего… — молодой парень из задних рядов пятился назад, плечи у него мелко дрожали, глаза метались. Кто-то подался следом, прятался за чужие спины.

Жрец же не терпел отступления. — Христиане выйдут, — повторил он, и голос его стал железным, как нож, в котором не было ни тени сомнения.

Толпа, неуверенно, но покорно, начала расступаться. Воздух загустел, в каждом движении читался страх: быть отмеченным взглядом, быть выведенным вперёд, быть «не таким». Появился просвет, и в этом просвете стало видно сразу нескольких.

Первым вышел Феодор — варяг, высокий, крепкий, плечи широкие, борода тёмная, взгляд прямой. Он не прятался, не опускал головы, не искал защиты в толпе. Спокойно, не спеша, он шагнул вперёд и положил руку на плечо сына — крепко, будто этот жест сам по себе был оберегом.

Рядом с ним — мальчик лет двенадцати, Иоанн. Лицо его было бледным, губы дрожали, глаза большие, тёмные, полные ужаса и попытки держаться. Он держался за отца, но всё тело его подрагивало, как у человека, что вот-вот сорвётся с места.

— Отец… я… может, уйдём? Может… — прошептал Иоанн так, чтобы никто не слышал, только Феодор.

Феодор сжал плечо сына, не глядя вниз. — Поздно, — произнёс он спокойно, без нажима, и сразу стало ясно: решение принято, пути назад нет. — Спокойно. Стоим.

Мужчина сбоку — худой, с заросшим лицом, взгляд полон паники — вдруг схватил Феодора за локоть: — Да вы что… Федя, уходи! Ну уйдите! Они же…

Варяг повернулся на звук, голос его прозвучал глухо, но твердо: — Руку убери. Мой сын не беглец. И я тоже.

Жрецы заметили их сразу. Молодой жрец, тот самый, в чьих глазах горел злой жар, крикнул, почти с радостью:

— Они! Те, что зовут себя именами чужого бога!

Старший жрец поднял ларец над головой, так что костяные бруски снова загремели друг о друга, звук резкий, сухой, будто ломали судьбу, а не дерево. Толпа застыла, дыша в полнакала, все взгляды устремились к руке жреца, к деревянному ящику, к тем, кто стоял в просвете — будто сейчас сама земля судит, кого оставить жить, а