"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

настежь. Холодный воздух из коридора врезался в лицо, сразу смешался с жаром светлицы и запахом крови, дыма, тревоги. Петли заскрипели, древесина ударила в стену глухим, решительным звуком.

В коридоре тут же замолчали — разговоры обрывались, как нить, которую кто-то резко перерезал ножом. Двое слуг, что только что спорили, вздрогнули, отшатнулись от дверного проёма, будто боялись не только окрика, но и её взгляда. Один прижался плечом к стене, второй опустил глаза, сжимая в руке пустую деревянную миску. На мгновение они оба стали похожи на мальчишек, которых застигли за запретной игрой.

Вдоль стен, в полумраке, мелькали другие фигуры: кто-то торопливо прошмыгнул вглубь, кто-то замер с полным ведром, кто-то схватился за косяк, словно ища поддержки в этом зыбком доме. Коридор теперь жил совсем другой жизнью — тревожной, приглушённой, полной ожидания.

Кира вышла из светлицы, прижав ладонь к дверному косяку, и окинула слуг холодным, тяжёлым взглядом. Сердце билось быстро, руки дрожали, но голос она не выпустила наружу — только стояла, давая понять: ни один страх не укроется за этими стенами, ни одна беда не останется без ответа.

В этот момент всё замерло — и люди, и звуки, и сам воздух вокруг неё.

— Вы двое, — сказала она. — Ко мне.

Они подошли — как школьники, которых поймали за чем-то страшным.

— Повторите, — сказала Кира. — Но без воплей.

Один из них, старше, нервно оглянулся.

— Мы… княгиня… просто пересказывали… что слышно во дворе…

— Что именно.

— Что… если Перун не умрёт сегодняшней кровью… жрецы… могут ещё жертвы потребовать… не только христиан…

— Я не спрашиваю про «могут». Говорите, что сказано.

Младший, худой, срываясь:

— Сказано, что жребий честен! Что он может пасть на любого! Хоть на княжича! На любого, кто под солнцем стоит! Они так сказали!

Коридор замер, будто время перестало течь. Слуги стояли прижавшись к стенам, кто-то с приоткрытым ртом, кто-то с белыми, как мел, пальцами на ведре или миске. Воздух между стенами стал плотным, как густой пар над водой — не дышался, не двигался, только вибрировал тревогой, которой некуда было деваться.

Кира медленно опустила взгляд вниз, на неровные, вытертые половицы. На древесине виднелись пятна, царапины, тёмные капли, оставшиеся после чьих-то быстрых шагов или пролитой воды. Казалось, что где-то между щелей и сколов можно найти выход, спасение, хотя бы объяснение тому, что происходит вокруг. Но пол был пустым — ни защиты, ни ответа, ни утешения, только старое дерево, да грязь под чужими ногами.

Она стояла, глядя в пол, чувствуя, как холод растекается по животу всё шире, всё ниже. Время будто растягивалось, минуты слипались в одну вязкую пустоту. Сердце билось тихо, но больно, ладони сжимались в кулаки, ногти снова впивались в кожу.

Потом она подняла глаза.

Её взгляд встретился с лицами слуг — у каждого в глазах было своё: у одного тревога, у другого — ожидание, у третьего — сдавленная мольба, чтобы не заставили выбирать сторону, чтобы эта ночь прошла без крови и новых потерь. За их спинами коридор уходил в темноту, где всё ещё слышались приглушённые шаги и чужие шёпоты.

Кира стояла посреди этого коридора — одна против страха, одна против ночи, одна против того мира, который вдруг стал опаснее, чем все холмы и капища за стенами терема.

— Идите. Никому больше не рассказывать.

верь за её спиной тихо, но решительно захлопнулась. Кира осталась стоять, прислонившись лопатками к тёплому дереву, будто только эта преграда ещё отделяла её от всего, что гудело и дрожало за стенами. Сердце бешено колотилось, ладони дрожали, но внешне она будто окаменела — только быстрый, прерывистый вдох выдал, что всё внутри едва держится.

В комнате стояла полутьма. Луч света из окна лег на пол полосой, в которой пылинки метались как мошкара в зной. Девка, всё ещё не отошедшая от дверного переполоха, стояла у стены, обеими руками сжимая тряпку. Она выглядела ещё меньше, ещё слабее, будто за те несколько мгновений успела не просто испугаться, а сжаться вдвое.

Губы у неё дрожали. Она смотрела на Киру с мольбой, но в голосе не было ни смелости, ни силы.

— Княгиня… вы… вы что делать будете?

Кира медленно оттолкнулась от двери и подошла к окну, к самому светлому месту в полутёмной светлице. Подняла голову — щека всё ещё болела там, где вжались в неё пальцы, но сейчас это уже не имело значения. Рука дрожала, когда она откидывала ставню, будто даже свет был теперь чужим, слишком острым, слишком равнодушным к тому, что творилось внутри.

С улицы в комнату сразу хлынул горячий, насыщенный дымом воздух. Где-то далеко гудел город — невидимый, но очень близкий, будто стоял не за стеной, а тут же, за её плечом. Кира всмотрелась вдаль, за линии кровель, где над всем Киевом тянулась длинная, тяжёлая полоса дыма от капища.

Дым был густой, вязкий, насыщенный — цвета старого железа и сырого пепла. Он не поднимался, а стлался низко, будто хотел разрезать город надвое, перетянуть всё живое через свою чёрную черту. Казалось, эта серая полоса лежит поперёк не только улиц, но и жизней, как нож — прямой, беспощадный, холодный.

В этом дыму было всё: кровь, сожжённые травы, страх, и что-то ещё, что не назвать словами — только почувствовать, когда смотришь на город и понимаешь, что даже воздух теперь пропитан чужой болью, а небо делится надвое: до — и после.

Кира стояла у окна, чувствуя, как дым забирается в горло, как жжёт глаза, как проникает в самую глубину. За городом стелилась новая жизнь — в страхе, в ожидании, в этой тянущейся полосе, похожей на рану, которую никто не собирается зашивать.

— Я? — голос сорвался, но она выровняла его. — Я буду думать. Быстро.

— Говорят… мальчика-то… того… уже к идолу ведут… — тихо добавила девка.

Кира зажмурилась.

— Свободны, — сказала она. — Все. Выйдите.

Девка ещё раз оглянулась, будто искала разрешения не только у Киры, но у самой комнаты, у той ночи, что давила на плечи. Потом, будто наконец получив немой приказ, быстро, почти на цыпочках вышла за дверь и затворила её тихо, чтобы не тревожить лишний раз эту сдержанную, напряжённую тишину.

Оставшись одна, Кира медленно опустилась на край лавки у окна, обеими руками закрыла лицо. Ладони были горячими, пахли пылью и чем-то кислым — смесью страха и усталости. Она не