"Фантастика 2026-47". Компиляция. Книги 1-22 - Алексей Анатольевич Евтушенко

плакала, не позволяла ни единому звуку сорваться с губ, не позволяла себе дрожать. Просто вжимала пальцы в лоб, в щеки, будто хотела стереть с себя не только слёзы, но и всю эту ночь, весь этот дым, всю невозможную тяжесть вокруг.

Она пыталась дышать глубже — вдохнуть, выпустить всё лишнее, дать воздуху пройти вглубь. Но не выходило: каждый вдох застревал где-то между рёбрами, воздух будто не хотел входить в грудь, горло пересыхало, а в животе крепло что-то острое, холодное. Тишина была слишком полной, слишком навязчивой, и даже гул города снаружи не мог пробить её — всё вокруг сузилось до этих двух ладоней, до её одиночества, до пустой, медленно замирающей светлицы.

Через несколько минут она медленно опустила руки на колени. Веки сухие, ресницы спутались от жара, но слёз не было. Лицо остыло, подбородок дрожал, но взгляд её стал острым, почти стальным. В этой сухой, напряжённой ясности не было жалости — только понимание: время для жалости закончилось.

Теперь впереди был только выбор — между страхом и тем, что она должна делать дальше.

— Нет, — сказала она тихо. — Не позволю.

Светлица вдруг перестала казаться ловушкой. Больше не было тяжёлых стен, сжимающих грудь, не было потолка, давящего на плечи, не было страха остаться наедине со своими мыслями. Всё это растворилось, ушло вместе с последним шумом шагов за дверью.

Теперь здесь осталась только пустота — и эта пустота была стартовой точкой, местом отсчёта. Не безопасным, не уютным, не дающим утешения, но новым. Тихое, полутёмное пространство с полосой света у окна, с медленным дыханием дыма за стенами, с затёкшими руками, с усталым, острым взглядом.

Кира поднялась, поставила ноги крепко на пол, плечи развернула чуть шире. Всё, что держало её в этой комнате, осталось позади: привычная боль, страх быть слабой, страх услышать лишнее слово, страх потерять — всё это стало частью прошлой ночи, частью старых стен, частью чужого дома.

Теперь впереди было только движение. Шаг — за порог, шаг — к решению, шаг — в тот город, над которым тянется дымная, серая полоса. Всё, что было прежде — подготовка, ожидание, тоска. Всё, что будет теперь — действие.

Светлица осталась за её спиной. Не ловушка, а точка отсчёта.

Дым от капища полз над Киевом широкими, рваными полосами, будто кто-то стелил тяжёлое мокрое полотно прямо по крышам, по изгородям, по булыжникам, и хотел не просто спрятать город, а задавить его этим удушливым грузом. Над Печерским холмом дым ложился особенно плотно — серо-бурой тенью он накрывал дома, перебрасывал мосты с одного берега на другой, забирался в открытые окна и застревал между потолком и полом, оставляя в воздухе стойкий, терпкий привкус страха и сгоревшей плоти.

Улицы под этим тяжёлым куполом стояли притихшими, будто вся жизнь выдохлась разом. Но эта тишина была не мирной, а тревожной — слишком наполненной подробностями: где-то за изгородью тонко вскрикнул ребёнок, кто-то пробежал по двору, неосторожно опрокинув горшок, и глухой стук перекатился по булыжникам, как знак жизни. За низкими, закопчёнными крышами в окнах мелькали лица — настороженные, бледные, готовые в любую секунду исчезнуть, если за дверью раздастся крик или звон стали.

Возле ворот Рыбного ряда собрались трое мужчин. Один был в потёртой домотканой рубахе, другой в старом кафтане, третий — в подпоясанном кожей армяке. Они переглядывались тревожно, плечи у всех были сдвинуты, руки в карманах или на ремнях, взгляд у каждого — быстрый, ускользающий, будто ждали, что вот-вот кто-то подойдёт и спросит о чём-то страшном. Делать вид, что разговаривают о торговле или о рыбе, у них не получалось: слишком напряжённые лица, слишком длинные паузы, слишком явное нежелание даже дышать полной грудью.

Иногда один из них начинал что-то шептать, другой дергал плечом, а третий кидал взгляд через плечо на улицу, будто хотел убедиться, что их никто не слышит. Рядом, в тени у ворот, присела на корточки старуха, вытирала рваным подолом корзину, но и она прислушивалась, косясь в сторону мужчин, будто от того, что услышит, будет зависеть, решится ли она сегодня выйти на улицу или спрячется под лестницей до самого вечера.

Тяжёлый, сырой дым всё время полз между людьми, не давая ни вздохнуть, ни расслабиться, ни забыть, что город живёт на грани — между тишиной и новым криком, между жизнью и чем-то, чего не назвать словами, только почувствовать кожей, когда ночью дрожит пол и никто не решается открыть ставни.

— Слышал? — тихо сказал один, седой, с красным носом. — Говорят, жребий уже пал.

— Да знаю я, знаю, — второй махнул рукой, но рука дрожала. — Только… ты уверен, что правда? Может, брехня.

— Брехня? — третий хмыкнул. — Вон, дым видишь? Это тебе брехня? Они с утра палят. С утра. Для чего?

— Ну мало ли… — попытался отказаться второй, но голос сорвался. — Может, скотину жгут.

Первый повернулся к нему резко.

— Ты сам веришь?

— Нет, — признался тот.

Молчание повисло над Рыбным рядом, словно второй, ещё более густой слой дыма — липкий, давящий, такой, что даже слова могли застрять в горле. Мужчины стояли, будто приросли к земле, не двигаясь, лишь иногда обменивались короткими, тревожными взглядами. Никто не пытался говорить, потому что и без слов было ясно: сегодня любые разговоры могут стать опасными.

Из соседнего проулка, где между домами всё ещё держалась тонкая полоска света, появились две женщины. Обе были закутаны в старые, выцветшие платки, головы туго повязаны, лица полускрыты тенями. Корзины в руках пустые, прутья пощипаны, а пальцы судорожно сжимали ручки, как будто эти корзины были последним, что удерживало их от дрожи.

Они вышли на главную улицу, остановились у самого края Рыбного ряда, будто на границе между двумя мирами — безопасным, пусть и бедным двором, и этим глухим, тревожным скоплением мужчин. Женщины переглянулись, каждая искала в глазах подруги ответ: стоит ли идти дальше, стоит ли сегодня идти за рыбой, или лучше обернуться и спрятаться обратно, домой, за толстую дверь, где хотя бы никто не спросит, зачем ты вышла.

Они не сделали ни шага вперёд. Застыли — прямые, упрямые, и в этой остановке читалась та самая осторожность, что разлилась по всему городу: нельзя спешить, нельзя привлекать к себе лишнее внимание, нельзя показывать свой страх, хотя он в каждой складке одежды, в каждом движении плеч, в каждом коротком взгляде на толпу у ворот.