Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

он негромко. — В двадцать три ноль семь над квадратом сорок четыре-двенадцать прошла одиночная машина типа Ил-2 на высоте порядка трёхсот метров с курсом на восток-северо-восток. Через две минуты пятьдесят секунд звено вернулось пристроившимся в пару, тоже на восток.

Кузьмин встал с табурета. Подошёл к столу. Положил перед Трофимовым лист — тонкая бумага, чернильная запись через копирку, штамп узла связи. Ничего не сказал. Сел обратно.

Трофимов посмотрел на лист. Потом на Кузьмина. Потом на меня.

— Вопросы у вас есть, лейтенант?

Я встал.

— Никак нет, товарищ майор.

— Хорошо. Останьтесь.

Я опустился на ящик. Внутри у меня было пусто и сухо, как в кабине после посадки на отбой. Пилот во мне знал: трус в воздухе убивает не одного себя. В хорошей эскадрилье такого убирают раньше, чем он успеет увести за собой ведомого. Но мы были на земле, и Трофимов был на земле, и сейчас всё это будет идти через бумагу и приказ, и так должно было быть.

Лейтенант стоял у стены и держался ровно. Я смотрел на его училищную заплатку и думал, что человек, который пришил её перед выпуском, не знал, что через полтора месяца после выпуска будет сдавать командира эскадрильи на трибунал.

— Дмитрий Захарович, — сказал Трофимов. — Иди за майором. Один. Без рапорта.

Бурцев вышел.

— Пётр Васильевич, останьтесь, — сказал Трофимов, не глядя на Кузьмина.

— Так точно, товарищ майор, — сказал Кузьмин. Ровно. Без улыбки.

Я впервые услышал его имя-отчество. До этого у меня в голове он был «капитан» и «особист». Сейчас он стал «Пётр Васильевич». Неожиданно — в этой комнате, в этот час.

Над печкой капля смолы протекла из доски и зашипела. Никто на это не обернулся.

Прошёл, кажется, час. Я не смотрел на ходики. Кожуховский докурил, прикурил вторую. Кузьмин сидел и читал какую-то свою бумагу, лежавшую у него на коленях. Лейтенант не уходил — его не отпускали. Он стоял у стены так же, как до того.

Дверь скрипнула.

Бурцев вошёл первым, отступил в сторону. За ним — Волошин. Без шинели, в гимнастёрке. Побритый, волосы влажные — мылся утром. Я видел его в полный рост второй раз. Первый был в палатке у штаба двадцать пятого июля, когда он сказал мне «Я тебя ещё поломаю». Сейчас он был такой же. Выше меня на полголовы, плечи широкие, лицо тяжёлое. Медаль «За боевые заслуги» на груди. Он не смотрел на меня. Он не знал, что я здесь.

Он увидел лейтенанта 3-й эскадрильи у стены.

И вот тут у него мелькнуло на лице. Не страх. Не злость. Раздражение — короткое, как у человека, у которого сорвалась ясная схема. Дольше всех учится обманывать тот, кто привык, что ему верят.

— Товарищ майор, — сказал Волошин. — Я по вашему вызову.

— Проходите, Иван Дмитриевич, — сказал Трофимов. — Прочтите.

Он положил перед ним два листа. Показания лейтенанта. Сводку ВНОС.

Волошин прочёл оба, не торопясь, один раз. Поднял глаза.

— Это ложь, товарищ майор, — сказал он. Спокойно, ровно. — Парнишка струсил, ищет, на кого свалить. Пост ВНОС мог видеть кого угодно.

— Кого угодно, — повторил Трофимов. — В то время и на той высоте — кого ещё, по-вашему?

— Ил-2 в воздухе ночью пятого августа летали и из других полков. Я пользовался уставом. Перегрев — установленная процедура.

— Иван Дмитриевич, — Трофимов положил руки на стол ладонями вниз. — Бронезаслонка маслорадиатора у Ил-2 закрывается ручкой в кабине. Снаружи никто не видит. Кроме того, кто сидит в кабине. Перегрев в августе при двухстах двадцати оборотах от земли невозможен. Объяснений у вас два: или вы пилот ниже лейтенантского курса, или вы трус.

Тишина.

Волошин не побледнел. Не отвёл глаз. Выпрямился.

— Я в финскую…

— Финскую вы хорошо помните. Эту вы помните хуже.

Я выдохнул через зубы. Это была фраза, которую я сам никогда из себя не сложу и которая, наверное, теперь со мной останется.

Волошин шагнул к столу.

И я увидел.

Рука Трофимова легла на кобуру. Не рывком. Просто легла — как будто сама нашла своё место.

Кожуховский был ближе. Он не сделал большого движения. Он просто положил свою тяжёлую ладонь сверху на руку Трофимова — на кобуру, на пальцы, на всё. И стоял так. И ничего не говорил.

Волошин видел это. Я видел, как он видел.

— Андрей Николаевич, — сказал Кузьмин негромко, — не дайте ему уйти таким образом.

Это было сказано без нажима. Кузьмин даже не встал с табурета. Он только поднял глаза на Трофимова, и я понял, что он Трофимову помогает: пуля от командира — это для Волошина легче, чем то, что будет дальше.

Трофимов вынул руку из-под ладони Кожуховского. Опустил её к столу. Пальцы у него на секунду остались разогнутыми, как будто он расправлял что-то, что в них было.

— Капитан Кузьмин, — сказал Трофимов ровно. — Майор Волошин — под арестом до решения трибунала. Заберите.

— Есть, — сказал Кузьмин и встал.

Волошин прошёл к двери. На пороге остановился и обернулся. Не на Трофимова. На меня.

Не сказал ничего. Смотрел секунду, может, две. Я смотрел в ответ. У него в глазах не было «я тебя ещё поломаю». Там было — «это сделал ты». Это было сильнее, чем угроза, потому что было и неправдой, и одновременно его правдой.

Он отвёл глаза. Вышел. Кузьмин — за ним.

Лейтенант 3-й эскадрильи всё стоял у стены.

— Идите, лейтенант, — сказал Трофимов. — Доложитесь капитану Беляеву. До решения трибунала закрепляю вас за первой эскадрильей.

— Есть.

Он взял со стола фуражку, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Кожуховский тяжело сел на табурет. Ладонью провёл по лицу. Раз.

— Сволочь, — сказал он. Тихо. Не для кого-то — для воздуха в землянке.

Трофимов сел на угол карты, не на стул.

— Дмитрий Захарович, — сказал он Бурцеву. — Полк после ужина в строю. Я скажу. Ты — после меня. Коротко.

— Есть.

— Соколов, идите.

Я встал, отдал честь, вышел. На пороге обернулся: Трофимов сидел на углу карты, и Кожуховский сидел на табурете, и оба молчали.

Девятого августа было холодно для лета.

С утра низкая облачность лежала над аэродромом, как мокрое полотно. Воздух пах сырой травой и бензином. На западном краю поля, у капонира 3-й эскадрильи, стоял