Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

— Анохин.

Он остановился.

— Соколов.

— Завтра — Захаров с Жоркой. Если сегодня что не так у Захарова в воздухе показалось — скажи Жорке. Мы у Беляева всё проговариваем. У вас, в третьей, не знаю, было ли так.

— Не было. — Он помолчал. — У нас Волошин. У него на разборе мало кто говорил, кроме него.

— Здесь по-другому.

— Видно.

Он постоял ещё, потом ушёл к своей землянке. Я постоял на пороге, посмотрел ему вслед. Прямой шаг. Спокойная посадка плеч. Ни «дёрганья», как сказал Беляев, ни кивков, как у тех, кто приживается в чужой эскадрилье и хочет быть вежлив. Просто шёл.

Беляев был прав: он у нас приживётся.

Шестнадцатого августа была низкая облачность, до полудня не поднимались. Прокопенко тогда подтянул мне правую педаль — она уходила на миллиметр, и я не заметил. Он заметил сам и разобрал тяги. Молча. После обеда облачность подлезла, мы сходили в сторону Дорогобужа на сопровождение, без контакта. Прокопенко после посадки молвил «ходит» и закурил один раз — то есть на полторы затяжки. Так у него теперь была мера времени.

Семнадцатого утром был один из тех вылетов, после которого нечего рассказывать. Шесть машин эскадрильи ушли по дороге, отбомбились по колонне грузовиков, вернулись все. Колонна оказалась обозом — повозки, бочки, две санитарные крытые. Я в эфире слышал, как Беляев на втором заходе перенёс огонь с центра колонны на конец и хвост, не на санитарные машины. Никто этого решения вслух не обсуждал ни тогда, ни вечером. Это был его выбор, и он был правильный.

Вечером того же дня Беляев нашёл меня у умывальника. Я мыл руки от масла — Прокопенко после посадки попросил подержать сальник, а сальник был свежий, в густом масле, и руки за минуту работы стали чёрные до запястий. Беляев подошёл с другой стороны умывальника, тоже плеснул в лицо. Не сразу заговорил.

— Соколов.

— Товарищ капитан.

— Анохин. Завтра у нас с ним полная неделя в паре. Идёт ровно.

— Слышал, что идёт.

— У него до Волошина было два вылета с третьей. Опыта мало. Но ровный, не дёргается. С ведущим работает, как полагается.

Он мне это говорил, как мне казалось, не для отчёта — а потому, что больше некому было сказать. С Кравцовым он бы это обсуждал, но Кравцова в санбате нет уже неделю. С Бурцевым — Бурцев ему не пара по этой части. С Трофимовым — Трофимов командир полка, ему положено докладывать, а не делиться. Со мной — я был ведомый Павлюченко, но в этом смысле я был ему свой по линии. Вторая пара, как его первая. Мы знали друг про друга больше, чем кто-либо в эскадрилье.

— Анохин — ты бы его при случае привлёк к нам на разбор, — сказал Беляев. — Не как ведомого. Как лётчика. Чтобы он у нас в эскадрилье прижился до конца. Третья эскадрилья ему теперь чужая.

— Понял, товарищ капитан.

Он кивнул, вытерся серым общеэскадрильным полотенцем, повесил его обратно на гвоздь и пошёл к штабной палатке. Я остался у умывальника.

Анохин. Ровный, не дёргается. Я про него уже знал больше, чем сам ожидал.

Восемнадцатого вечером, после ужина, у входа в землянку 3-й эскадрильи стоял Иващенко. Держал в руках чужой вещмешок. Полтавчанин держал вещи сибиряка — Беломестный с задания не вернулся. Сбит зениткой над переправой, сказал кто-то в эфире. Иващенко собирал молча: гимнастёрка, бритва, две тетради, карандаш, фотография родителей у бревенчатой стены. Чернильница пустая. Кисет неначатый, новый. Я постоял в стороне, не подошёл. Подходить было нечего сказать. У меня в моей собственной памяти — той, чужой, что теперь моя — лица Беломестного не было. Я его видел один раз в строю двенадцатого августа.

Утром не было слышно гармони из 2-й эскадрильи — кто-то говорил, что Колька там умел петь по-сибирски. Я ни разу не слышал.

В тот же вечер я возвращался от стоянки к землянке. На пороге землянки 1-й сидел Тихонов. Кружка в правой руке, полпорции чая. Локти на коленях, кружка на весу, не ставил на крыльцо. Я подошёл, постоял рядом. Он не поднял головы. Я сел рядом — на ту же доску у порога, в полуметре. Тоже не сразу.

Минуту молчали.

— Алексей Петрович, — сказал я наконец, по имени-отчеству.

Он поднял голову. Глянул на меня, не удивился. Кивнул.

— Я тоже Алексей. Соколов.

— Знаю. Слышал.

— Ты сказал, что Алексей Петрович. И я Алексей Петрович.

Он помолчал. Потом без улыбки, ровно:

— У меня брат был. На границе. Сапёром в инженерном батальоне. С двадцать третьего числа не пишет.

Я кивнул. Не торопил. Знал — он скажет, что хотел сказать, и больше ничего, чтобы я не задерживался у него на пороге.

— Я писал в часть, в полковую почту. Ответ не пришёл ещё. Может, не дойдёт. Может, дойдёт, что часть в окружении. Может, дойдёт, что его в плен. Может, что убит. — Он остановился, поправил кружку в руке. — Не знаю, что хочу узнать.

— Кто пишет — у тех почта быстрее. Не делай выводов раньше времени.

— Угу.

Он помолчал ещё. Потом чуть улыбнулся коротко — не радостно, а как улыбаются, когда находят хоть что-то к месту:

— Ты что сказал — поезд?

— Что почта. Пока пишут — почта быстрее, чем у штаба. Штаб пишет позже, и у него хвост донесений длинный. Если придёт письмо твоему — это значит, что он письмо отправил, а отправлять в окружении или в плену не из чего.

— Понял.

Он помолчал ещё, глядя в кружку. Потом, не поднимая глаз:

— Брат старший. Семён. Тридцать пять. На пять лет старше меня. Жена у него в Ярославле, двое — Витя и Маша. Отец сапёром его выучил — отец у нас тоже был сапёр, в Гражданскую. Семён в инженерном с тридцать пятого года. Прошёл финскую. Я в авиацию пошёл, потому что у нас в семье считалось — если старший по сапёрам, младший должен по чему-нибудь другому, чтоб не вместе. Если оба у одной части — у матери будет вдвое страшно.

— Правильно считалось.

— Сейчас оказалось — что страшно всё равно вдвое. Только в разных местах.

Он усмехнулся коротко, без веселья. Поднял кружку, отпил.

— Жена у Семёна