"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Я довернул семёрку, увеличил газ. Двигатель отозвался ровным басом, ускорения почти не было — Ил-2 не догоняет «мессера». Я знал это до того, как штурвал лёг в руку. Дистанция между ним и Павлюченко — четыреста, триста пятьдесят. У меня — больше пятисот. Я не успевал.

Я открыл огонь с предела дальности из ШВАК. Трасса прошла в стороне, ниже. Догон не вышел.

«Мессер» ударил с двухсот.

Я видел его трассу — короткую, две секунды. Машина Павлюченко вздрогнула, шлейф пошёл двойной.

— Третий!Эфир молчал.

Земля приближалась. Внизу была наша полоса переднего края — окопы серой нитью, дальше тыловая дорога, наши тягачи на ней. Павлюченко тянул на брюхо. «Мессер» отвалил вверх — куда-то на свою высоту, добил очередью и ушёл, не оглядываясь.

Машина Павлюченко коснулась земли. Я увидел сверху: плоскости срезает рожью, фюзеляж проседает на брюхо, машину швыряет вправо, левая плоскость уходит в землю и отрывается. Сто метров. Ещё пятьдесят. Остановилась.

Я кружил на двухстах. Низко. Воздух у земли горячий, по машине шла мелкая болтанка от прогретых полей. Фонарь у Павлюченко сдвинулся.

Из кабины — фигура. Голова, плечи, грудь. Перевалилась через борт, упала на крыло. Поползла к корню.

Я считал секунды. Раз. Два. Три.

Из-под двигателя вышло пламя — сначала бледное, потом яркое. Через секунду — вспышка оранжевая, белая в центре. Бензобаки.

Фигура у крыла дёрнулась. Поднялась на колено. Шагнула. И упала.

Я кружил ещё две секунды. На траве у машины никто не двигался. Над ним наша пехота уже бежала — двое от ближнего окопа, один от дороги. Я их видел. Они добегут.

Топливо у меня было на четверть бака. Оставшиеся машины уходили без меня.

— Соколов, веди.Это сказал Беляев. Сухо.— Понял. Курс восемьдесят.— Иду.

Я довернул семёрку. Поднял на четыреста. Группа была впереди, четыре машины. Я зашёл слева сзади.

Голос мой в эфире был такой же ровный, как у Павлюченко за десять минут до этого. Я слышал себя со стороны и удивлялся.

Дома сели через двадцать восемь минут.

Я сел последним. Семёрка пробежала по полосе ровно, я сбросил газ. Прокопенко уже шёл от капонира — широким спокойным шагом, тряпка в заднем кармане, ладони пустые.

Открыл фонарь. Принял парашютные ремни. Я выбрался через борт, снял шлемофон и положил на крыло. Воздух снаружи был мягче, чем казался изнутри: у земли уже подходил вечер, хотя по часам стояло всего девять с минутами.

— Командир, — сказал Прокопенко. Не спрашивал. — Степан Осипович?— Сел на брюхо у наших. Не вышел. — Я помолчал. — Машину осмотри.— Есть.

Прокопенко глянул на правую плоскость, потом на корень, потом снова на меня — и пошёл вокруг, не разворачиваясь спиной. На полпути остановился, шевельнул правой рукой у бедра. Мелко. Крест. Девятый раз за том. Я опять сделал вид, что не вижу.

Я взял парашют под правую руку и пошёл к штабной. Не переодевался. Полоса между стоянкой и штабной показалась длиннее, чем обычно — шагов на пятьдесят больше. На полпути встретился старшина роты с двумя бойцами, тащившими ящик с инструментом, — посторонились, я прошёл, не остановился.

По дороге я успел поймать себя на одном. Внутри было пусто — не радостно, не печально, не страшно, не зло. Совсем пусто. Не та пустота, что после переезда, и не та, что после долгой работы, когда тело просит сна. Какая-то третья. Я её знал по другой жизни — по тому первому полёту в качестве командира экипажа, когда я после посадки в Шереметьеве шёл по перрону и не мог вспомнить, шёл ли я по нему когда-то раньше или нет. Тогда мне было тридцать. Сейчас мне было двадцать. Возраст не помогал, оказалось. Эта пустота приходила всегда, когда между «я» и тем, что было снаружи, на минуту убирали стенку.

Шёл, не торопясь. Шаг ровный, плечи как полагается. По стенке в голове я уже знал, что мне сейчас докладывать, и в каком порядке. Это шло отдельно от пустоты, своим путём.

Трофимов был один за столом. Кожуховский на узле связи, его не было. Беляев вошёл следом, через минуту, сел у двери. Не вмешивался.

Я доложил. Цель накрыта. По батарее и складу — попадания. Потеря — Павлюченко. Подбит зенитным огнём на отходе, сел на брюхо в полосе нашего переднего края. После посадки машину добил истребитель. Лётчик выбрался из кабины, но от машины не отошёл. Оставшиеся пять машин вернулись. Командование группой на отходе принял по подтверждению капитана Беляева.

Трофимов слушал, не двигаясь. В конце — шрам над правой бровью один раз дёрнулся.

— Принял. — Помолчал. — Сидите, Соколов.

Я сел. Парашют поставил в угол.— Воду пейте.Кружка стояла на углу стола, эмалированная, с водой. Я взял. Рука не дрожала. Я сам удивился. Выпил половину. Холодная — Кожуховский, видно, только что принёс из колодца.

Я знал две вещи, пока пил.

Первая — что Степан Осипович умер в траве у горящей машины, и в этой смерти не было ни возвышенности, ни победы, ни того, что в сводках называется «героически»: была усталость, осколочная контузия, перегретый бензобак и тридцать секунд между «выбрался» и «упал». Я в этом был, как в воздухе, — без зазора между ним и мной.

Вторая — что шестое сентября Ельня будет наша. Я это знал. Не книжной строкой, не газетной, а ровно, как знаешь, в каком кармане у тебя кисет. Степан Осипович этого уже не узнает, но я узнаю — и буду знать, что он это начал.

Я не сказал ни первое, ни второе.

Это была единственная справка из будущего, которую я позволил себе за этот том. Внутренне, никому. Лимит истёк. Дальше — без неё.

— До завтра — ваша пара. Морозов с вами. Разбор после ужина.— Есть.— И вот что. — Трофимов разогнул и сжал пальцы у края стола. Жест был новый, я его не видел до сегодня. — Похоронную напишет Бурцев. Адрес у него есть. Если нужно — добавите от себя. Не сейчас. Через два дня.— Понял.— Идите.

Я встал. Парашют — с собой. У двери Трофимов сказал в спину «Соколов». Я обернулся. «Вы сделали что положено». Я молча вышел.

Беляев подождал, пока за Соколовым закроется дверь. Не встал сразу. Не сказал ничего.

Молодой. Двадцать лет. Голос ровный.

Степан Осипович сам подбирал ведомых.