"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Он знал, кого ставит за собой. У Степана глаз был верный — на ведомого с первого вылета. Беляев это знал ещё с финской, когда они ходили в одной паре. Степан тогда сказал про новенького: «Ровный, командир. Не дёргается.» Через две недели тот новенький умер — но не от того, что дёрнулся, а от того, что сел там, где не было полосы. Степан это запомнил, и всегда после этого выбирал ведомых сам, потому что понимал, что глаз надо держать на двоих сразу — на сегодняшнего и на завтрашнего, а Степану на это глаза хватало.

В последний месяц Степан выбрал Соколова. Не сразу — после того, как ГГ вернулся из санбата, после первого вылета на Березину, после восемнадцатого, когда Соколов сделал то, что сделал, а потом никому не рассказывал, как он это сделал. Степан подошёл к Беляеву в начале августа и сказал коротко: «Ставь его за мной.» Беляев ставил. Степан с ним отработал четыре больших вылета. Сегодня — пятый. Этого Степан, видимо, уже не успел рассказать ГГ — то, что рассказал бы после двадцать пятого, когда между ними была бы шестая совместная работа.

Беляев заметил, как Соколов клал парашют у двери: правая рука дважды разогнулась-сжалась. Не сразу — после доклада, на воду, на «сидите». Маленький жест.

Не каменный. Держится.

— Андрей Николаевич.— Скажи.— Значит, с завтра — две пары. Одну веду я. Вторую — Соколов. Если доживёт до зимы, будет звено.

Трофимов услышал. Один раз — глаза в стол, потом снова на Беляева.

— Скажу ему завтра, — добавил Беляев. — Сегодня пусть остынет.

Расправил пальцы на ремне. Большой палец на пряжке. Встал.

В дверях, уже выходя, он подумал ещё одно — про себя, не вслух. Степан Осипович правильно подобрал. Ровный, не дёргается. Если доживёт до зимы — звено, а к весне — может быть, замкомэски. Беляеву к декабрю нужен будет рядом человек, потому что одному всё это вытянуть нельзя.

Он не сказал это Трофимову. Скажет позже, когда станет понятно само.

Я вышел из штабной, пересёк полосу, дошёл до землянки 1-й эскадрильи. По дороге увидел Прокопенко — он был у семёрки, в капоте. Я не подошёл.

В землянке было тихо. Гладков лежал на койке, руки под затылок. Гармонь в чехле в изножье — не достал. На моё «здорово» не ответил. Потом, не глядя:

— Командир.— Жорка.

Помолчал. «Степан Осипович самокрутку всегда долго крутил, — сказал он тише, чем обычно. — Я сегодня попробовал быстро. Не выходит». И всё.

Морозов сидел у стола, чистил пистолет — каждое движение отдельно, как первый тренаж в училище. Затвор. Рамка. Возвратная пружина. Тряпочка через ствол. Собрал, проверил вхолостую, убрал в кобуру. Не сказал ни слова за весь чистильный круг.

Захаров стоял у двери, не садился, не знал, как. Гимнастёрка ровная, кубари свежие.

— Сядь рядом, — сказал я. — Утром расскажу про подход на цель.

Он сел. Серьёзный, как на присяге. Я почувствовал — это, наверное, моя первая инструктивная фраза младшему лётчику в этой жизни. Я её сказал, не подумав, и она получилась короткой и правильной. Может быть, тело знало раньше головы.

Я вышел. Под входом в землянку стоял ящик из-под боезапаса. Сел на ящик. Достал кисет Павлюченко из нагрудного кармана. Кисет был мягкий, потёртый, с одной починенной лямкой — Степан Осипович сам пришивал, неровно, мужской рукой. Я открыл, взял щепоть. Скрутил самокрутку — медленно, как Степан Осипович скручивал, постоянно стоя где-то рядом со своей машиной. Не выходило быстро. И не надо было быстро.

Закурил. Дым был чужой — не моя махорка. Слабее, мягче. У Павлюченко всегда было чуть лучше, потому что он смешивал свою с какой-то травкой из кисета — то ли донник, то ли что-то ещё южное, я так и не спросил.

Полоса вечерела. На западе небо темнело к серо-зелёному, к восточному краю шла длинная сизая полоса — будет дождь к утру. Слышно было, как Прокопенко в капоте семёрки гремит ключом — раз, потом ещё раз. Потом тихо. Где-то у соседней землянки кто-то негромко позвал: «Хрущ, ленты!» — и Хрущ ответил рваным, коротким, как привычно отвечает мастер по вооружению. Над лесом на западе шли две машины У-2, низко, в сторону санбата — кого-то везли. Я смотрел на них, пока огонёк самокрутки не подошёл к губам.

У Павлюченко в Харькове остались жена и двое. Через два дня я допишу к похоронной строчку — какую, не знал ещё. Может быть, про то, как он скручивал самокрутку. Может быть, про то, как у него южное «г» на «хлопцы, спокойно». Может быть, ничего, и пусть Бурцев своё напишет. Через два дня станет понятнее.

Я докурил. Пошёл к стоянке. Ключ на крыле семёрки был тёплый. Прокопенко его положил так, как клал всегда — в одно и то же место, на одно и то же ребро, под левый угол кронштейна. Я взял ключ, подержал секунду в ладони. Тепло шло от металла знакомое — это было тепло старшинского кулака, которое всегда оставалось в инструменте на пять-десять минут после работы. Я положил ключ обратно. Он у Прокопенко лежал на своём месте.

Дым горчил. Я не помнил, какой бывает другой.

Глава 14

Кисет с вечера остался в гимнастёрке. Я нашёл его пальцами раньше, чем глаза привыкли к серому свету. Бумага у застёжки уже немного смялась — Степан Осипович всегда подкладывал её сложенной вчетверо, я попробовал так же, не получилось ровно.

С другой койки тихо одевался Морозов: сначала левая портянка, потом правая, потом ремень. Он делал это всегда так, будто кто-то рядом считает время. Захаров спал на спине, рот приоткрыт, прядь свисала на лоб. До побудки оставалось ещё минут двадцать. Я лежал и слушал, как над землянкой кто-то идёт — старшина роты с ведром, по звуку, тяжёлым шагом, не торопясь. Снаружи было ещё прохладно: к утру на ярцевской полосе уже опускалось холодом, август под конец недели начал отдавать осенью.

Я вытащил кисет, повертел в руках, положил обратно в нагрудный карман. Курить с утра не стал — день обещал быть длинным.

Койку Степана Осиповича разобрали ещё в субботу. Старшина роты пришёл с двумя бойцами, свернул одеяло, подушку, забрал тумбочку. Тогда я этого не видел: сидел в штабной с Трофимовым над списком имущества. Когда вернулся, в нашем углу было пусто. За