"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Загорулько. Вылезай.

— Не вылезу.

— Вылезай, кому говорю.

Он вылез.

Загорулько Михаил Иванович, тридцать один год, тракторист, единственный человек в бригаде, который умеет объяснять руками.

У него был ученик.

Колька Дробот пришёл к нему в семьдесят девятом, в шестнадцать, и три года ходил за ним, и в восемьдесят третьем ушёл в армию — двадцать второго октября, в двадцать втором году службы, если считать по-мишкиному.

Возвращался Дробот осенью восемьдесят пятого.

— Слушай. Ты можешь мне объяснить по-человечески?

Мишка сел на колесо.

— По-человечески. — Он поскрёб щёку. — Ну давай по-человечески. Ты чего от меня хочешь?

— Хочу, чтоб парень выучился.

— Он и выучится. У Сомова.

— Сомов ему покажет, где что лежит. А ты покажешь, как делать.

Мишка помолчал.

— Петь. — Он повертел ключ. — Я Кольку три года учил.

— Знаю.

— Три года. — Он смотрел в землю. — Я его от «пускача» до дифференциала довёл. Я ему в семьдесят девятом руку зажал дверцей, чтоб он инструмент в кабине не бросал. Он до сих пор не бросает, я знаю, мне мать его говорила, он и в армии не бросает.

Он замолчал.

— Ну?

— Ну и он придёт в восемьдесят пятом. — Мишка поднял голову. — И чего, я ему скажу: погоди, Коль, у меня тут другой?

Я сел рядом на колесо.

Возразить на это было нечего, потому что это была не логика, а совсем другое, и спорить с этим — всё равно что спорить с погодой.

— Он к тебе вернётся.

— Ну.

— Через год и три месяца.

— Ну.

Мишка встал, отряхнул штаны и полез под трактор, и оттуда добавил глухо:

— Ты Славку к Сомову определи, а я к нему сам буду подходить. Иногда.

Иногда — это оказалось три раза в неделю.

Мишка ходил к Славке через мастерскую, будто по делу, задерживался на десять минут и показывал руками, и делал вид, что он тут случайно, и Славка делал вид, что верит, и оба были довольны.

Ученика он возьмёт в мае восемьдесят пятого.

А умрёт он рано, и когда — я не помню, и это меня в те годы не тревожило совсем, потому что тридцать один год.

Гусак Кузнецовых в июле вышел на пик формы.

Тут надо объяснить для тех, кто гусей не держал.

Гусак — птица территориальная и памятливая. Он выбирает себе противника один раз и потом преследует его годами, и переубедить его невозможно, потому что у него нет никакого механизма для переубеждения.

Ганина он выбрал в июне восемьдесят третьего.

Почему — не знал никто. Ганин на него не замахивался, не дразнил и вообще старался не смотреть. Он просто в первый раз прошёл мимо кузнецовского двора не по той стороне, и на этом всё было решено на четыре года.

К июлю восемьдесят четвёртого сложилось так.

Ганин ходил на ферму в обход — через третью улицу, что давало ему лишних четыреста метров. Он проделывал этот крюк дважды в день, шесть дней в неделю, и делал это молча, не жалуясь и никого не прося.

Село за этим наблюдало с наслаждением.

Ставки не делали, но комментарии были. Мишка утверждал, что Ганин сдал позиции без боя. Твердохлеб считал, что тактически он поступает верно. Мокеиха жалела гуся.

В феврале, впрочем, вышел эпизод, о котором в селе рассказывали до осени: гусак Ганина пропустил.

Пропустил он его один раз, при свидетелях, стоя в трёх шагах, и потом опять стал гонять, и это никак не объяснялось, и все объяснения, которые предлагались, были одно другого хуже.

Галя за первый месяц сделала одну вещь.

Она обошла все четыре корпуса с блокнотом и переписала.

Переписывала она не коров — коров и так переписывают, — а то, чего нет: сколько поилок не работает, где течёт, у скольких стойл сорвана привязь, сколько дней стоит навозный транспортёр во втором корпусе и какого числа его чинили последний раз.

Вышло у неё девять страниц.

С этими девятью страницами она пришла к Сычёвой, и Сычёва их взяла.

Взяла, прочитала при ней, положила в стол и поблагодарила.

Потом я встретил Галю у весовой, в конце июля, часов в семь вечера, — она шла с фермы в резиновых сапогах и с этим же блокнотом под мышкой.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич.

— Здорово. Ты чего такая?

— Никакая я не такая.

Она остановилась, посмотрела на блокнот и вдруг подняла глаза:

— Она их не отдаст никуда.

— Не отдаст.

— Вы знали?

— Знал.

Галя постояла.

— А зачем тогда взяла?

Тут надо было объяснять, а объяснять я не хотел, потому что объяснение было простое и поганое: Сычёва взяла девять страниц, чтобы они лежали у неё, а не ходили по конторе.

Ничего в них секретного не было. Всё, что там написано, знали и председатель, и Тимофеев, и я.

Но одно дело — знать, а другое — когда это лежит на бумаге за подписью специалиста с образованием, и на эту бумагу можно однажды сослаться.

— Галь. Ты сколько экземпляров сделала?

— Один.