"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

А на девятой минуте я прочитал абзац про Сирию.

Прочитал я его без всякой задней мысли — он там стоял в подверстке, четыре строки, про то, что сирийская сторона заявляет о продолжающихся нарушениях воздушного пространства.

И тут Прохоров поднял руку:

— Стой.

Я остановился.

— Ещё раз прочитай.

Я прочитал ещё раз.

— У меня там племянник, — сообщил Прохоров бревну.

Бревно повернулось.

— Как это — там?

— Ну там. — Прохоров пожал плечами. — Он в войсках. Сестрин сын, из Рубцовска. Второй год.

— Пишет?

— Пишет. — Прохоров подумал. — Пишет, что жарко.

И дальше пятнадцать минут двадцать шесть человек обсуждали Сирию.

Обсуждали они её так, как обсуждают всё: не по существу, а через своего человека. Где это, сколько туда лететь, платят ли, дают ли отпуск, и правда ли, что там жарче, чем в Ташкенте, потому что у Твердохлеба свояк служил в Ташкенте и говорил, что жарче не бывает.

Разнарядка в тот день сорвалась на двадцать пять минут.

Крайнову я про этот случай не докладывал, потому что докладывать было нечего: в отчёте у меня стояла одна проведённая политинформация, и она действительно была проведена.

Следующие одиннадцать, до самого февраля, прошли ровно так, как он и планировал: двенадцать минут, ноль внимания, все свободны.

Десятого июля Гурову исполнилось два года.

Считал это я один.

Степан Егорович Гуров, сорок семь лет, кузнец колхоза «Заря» с сентября восемьдесят второго, — последний раз пил в июле восемьдесят второго, и в селе про это никто не считал, потому что в селе не считают такие вещи. Их или помнят, или нет.

Я помнил, потому что я его туда затащил.

В июле я пришёл в кузню с двумя вещами: с восемью изношенными зубьями от бороны и с намерением что-то сказать.

Кузня стояла в жаре.

В июле в кузне работать нельзя, и работают все равно, и Гуров стоял в фартуке на голое тело, и с него текло.

— Клади.

Я положил зубья.

— Восемь.

— Вижу.

Он взял один, посмотрел на просвет и бросил в ящик.

Дальше я стоял минуты три и думал, как это сказать.

Придумать я не мог ничего. «Степан Егорыч, поздравляю» — с чем? «Два года» — какие два года? Тут ведь всё дело в том, что праздновать нечего: человек не совершил поступка, он просто каждое утро с июля восемьдесят второго не начинал.

Такое не поздравляют.

Пока я это соображал, Гуров заговорил сам.

— Петь.

— Ну.

— Ты Пашку на комбайн ставишь?

— Ставлю. Штурвальным, к Дуднику.

Гуров кивнул и стал раздувать.

Потом обронил, не оборачиваясь:

— Спасибо.

И всё.

Он больше ничего не прибавил, и я ничего не прибавил, и через две минуты мы разговаривали про зубья и про то, что наплавочный электрод кончается и в райцентре его нет.

Я вышел из кузни и постоял на солнце.

Тут надо сказать одну вещь, и я скажу её коротко, потому что длинно не выйдет.

В той жизни Гуров умер.

Умер он рано, я помню похороны — зимой, снег, автобус не прошёл и гроб несли, — но в каком году это было, я не помню совсем. Мне тогда было то ли двадцать восемь, то ли тридцать два, и я приехал на два дня.

Больше я про него не помню ничего.

Ни голоса, ни как он работал, ни кузни, потому что кузни при мне уже не было. Я его знал как соседа, который пьёт, и который потом умер, и всё.

А тут он стоял в фартуке и раздувал горн, и от него текло, и он был живой.

Это единственное, что я за две с лишним жизни переделал начисто.

Я это знал и старался про это не думать, потому что от таких мыслей у человека делается лицо, и с этим лицом потом ходить по селу.

В середине июля я привёл Мишке ученика.

Славка Клюев, шестнадцать лет, кончил восемь классов, руки правильные — я за ним смотрел с весны. Он всё лето болтался у мастерской и лез под каждую машину, и Сомов его гонял, а он возвращался.

К осени ему надо было решать: девятый класс, училище или сюда.

Я привёл его в мастерскую и подвёл к Мишке.

Мишка лежал под «беларусем», и из-под «беларуся» торчали ноги в кирзачах.

— Миш.

— М.

— Вылезай.

Он вылез, сел на корточки и посмотрел на Славку.

Смотрел он секунды две.

— Не.

— Ты чего «не»? Я ещё слова не сказал.

— Ты сказал. — Он вытер руки о ветошь. — Ты его привёл и поставил передо мной. Чего тут говорить.

— Миш, он парень толковый.

— Я вижу, что толковый.

— Ну.

— Не, — повторил Мишка и полез обратно под трактор.

Славка стоял красный.

Я его отправил к Сомову — пусть пока у него, — и он ушёл, и я остался стоять у ног в кирзачах.