"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Астахов подождал.

— Я на рынке был двадцать девятого августа, — сказал дворник. — За четыре дня. Я там полтора часа ходил: черенки, перчатки, шланг смотрел.

— И?

— И ни от кого не тянуло, — сказал Литвин. — Ни от кого, товарищ майор. Ни закипающего, ни поднимающегося. Я там полтора часа среди трёхсот человек — и ровно.

Астахов сел прямо.

— Вы уверены?

— Я в этом единственно и уверен за всю жизнь, — сказал Литвин. — Я в людях путаюсь, а в этом нет.

— Значит, тот, кто убил, за четыре дня ещё не решил.

— Значит, он вообще не решал, — сказал дворник. — Товарищ майор, я вам объясню, а вы уж как хотите. Когда человек к чему-то идёт — оно поднимается неделями. Я это ловил и за две недели, и за месяц. А когда человек не шёл, а его вынесло — я не ловлю ничего.

— То есть вы говорите, что это было не задумано.

— Я говорю, что за четыре дня до этого на рынке никто ничего не задумывал, — сказал Литвин. — А что там случилось второго — я не знаю.

Астахов записал это в блокнот дословно, с датой и временем звонка.

Это не годилось ни в один процессуальный документ.

Но это был первый раз за два года, когда отсутствие сигнала оказалось информацией, и Астахов подчеркнул это дважды.

— Гордей Никитич, спасибо.

— Не за что, — сказал Литвин. — Вы, товарищ майор, лучше вот что. Вы к нему на похороны пойдёте?

— Пойду.

— Возьмите меня, — сказал дворник. — Я один не пойду, я там никого не знаю. А он мне черенки продавал по себестоимости.

Сторожку опечатали на неделю, а через неделю администрация рынка сообщила, что помещение нужно освобождать: с пятнадцатого выходит новый сторож.

Забирать вещи было некому.

Астахов приехал сам, в воскресенье, с двумя коробками и с Пашкой.

Вещей оказалось мало.

Два комплекта рабочей одежды. Кружка. Чайник, который грелся круглосуточно сорок два года, — Пашка выключил его и постоял с вилкой в руке, будто не решаясь. Электроплитка. Ложка. Три книги: справочник по электрике, «Дерсу Узала» и растрёпанный том без обложки, оказавшийся сборником рассказов про животных.

Календарь за прошлый год.

И фотография речного берега, вырезанная из журнала и приколотая к стене четырьмя кнопками.

— Брат, — сказал Пашка. — Это ж Ключи.

— Что?

— Берег, — сказал Пашка. — Это Ключи, я там сто раз был. Вон изгиб и три сосны на мысу.

Астахов подошёл ближе.

Фотография была старая, выцветшая, с потрёпанными краями, и висела, судя по следам от кнопок, много лет: под ней стена была темнее, чем вокруг.

Он снял её.

За фотографией, приклеенный к стене скотчем, был конверт.

Обычный, почтовый, пожелтевший. На нём печатными буквами, синей шариковой ручкой:

«АСТАХОВУ. ЛЮБОМУ».

Астахов стоял с ним минуту.

Потом надел перчатку, вскрыл и достал сложенный вдвое тетрадный лист.

Почерк был крупный, старательный, с наклоном не в ту сторону, как пишут люди, которых учили писать очень давно.

«Кто это читает — значит, меня нет.

Я, Пётр, живу в этом городе с 1955 года. Работаю сторожем с 1978.

Пишу это в 2009 году, потому что тогда мне стало тревожно, и с тех пор раз в несколько лет перечитываю и не переписываю, потому что менять нечего.

Первое. Меня, скорее всего, никто не убивал. Мы, тихие, кончаемся сами, и это не страшно и не больно. Если вы стоите тут и думаете, что виноваты, — не думайте.

Второе. Если всё-таки убили, то ищите просто. У нас тут рынок, тут воруют, тут долги, тут по пьяни. Не ищите красиво. Егор Кузьмич всегда говорил: сперва проверь скучное.

Третье, и оно главное.

За мной смотрят. Не знаю кто и не знаю с каких пор. Я это чую с 2007 года, а с 2020 стало явно: напротив моего ряда стоит палатка, которая не торгует.

Я не боюсь. Мне за семьдесят лет тут всякое было.

Но я хочу, чтобы Астахов знал: смотрят не на меня. Смотрят, кто ко мне придёт.

Я тридцать лет ждал, что кто-нибудь придёт. Егор Кузьмич приходил раз в год, а потом перестал.

Так что если вы это читаете и вы пришли — то вы и есть тот, ради кого стояла палатка.

Простите, что так вышло.

Пётр».

Астахов дочитал и стоял, держа лист.

Пашка молчал.

— Брат, — сказал он наконец. — Он это шестнадцать лет тут держал.

— Шестнадцать лет.

— И перечитывал.

Астахов сложил лист и убрал в пакет.

Он приобщит его к делу — не потому, что это что-то докажет, а потому, что письмо, найденное на месте, приобщают, и потому что иначе оно исчезнет.

Он посмотрел на голую стену, где четырнадцать лет висела фотография реки.

— Паш. Возьми себе.

— Что?

— Фотографию, — сказал Астахов. — Повесь дома.

Пашка взял её осторожно, за края.

— Почему я?

— Потому что у меня и так полный подвал чужой памяти, — сказал Астахов. — А у тебя стена пустая.

Гурьев ушёл третьего сентября.

Проводы делали в столовой управления, скинулись по две тысячи, и получилось шестнадцать человек, торт и почётная грамота.

Гурьев Валерий Тимофеевич отслужил сорок один год и последние девятнадцать сидел в единственном тёплом кабинете левого крыла.

Он выслушал три речи, сказал одну свою — короткую, про то, что уходит вовремя, — и потом полчаса ходил между столами и с каждым перебросился парой слов.

К Астахову он подошёл последним.

— Ну, — сказал он. — Как рынок?

— Работаю.

— Работай. — Гурьев помолчал. — Я тебе на прощание не буду ничего советовать, я уже всё сказал в июне.

— Спасибо.

— Не за что. — Он посмотрел мимо. — Новый выходит с понедельника. Клименко Артур Богданович, сорок два года, из области. Я его видел дважды.

— И?

— И он не дурак, — сказал Гурьев. — Это первое, что тебе надо знать, и это плохая новость.

Он поставил стакан.

— Он придёт из области с показателями в голове, — сказал Гурьев. — Он будет мерить всё цифрами: раскрываемость, сроки, нагрузка. И, Астахов, по цифрам ты у него будешь первым учеником.

— А потом?

— А потом, — сказал Гурьев, — он начнёт спрашивать