"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он усмехнулся.

— Он тебя попросит рассказать на планёрке, как ты работаешь с агентурой, — сказал он. — Вот тебе мой последний прогноз. В течение первых двух месяцев.

Он застегнул пиджак.

— И вот тогда посмотрим, — сказал Гурьев. — Пока, майор. Ты, если что, приезжай. Дача по Волоцкому шоссе, двенадцатый километр, поворот на Сосновку, красный забор.

— Приеду.

— Не приедешь, — сказал Гурьев. — Все так говорят.

Никодимова Петра Никодимовича хоронили одиннадцатого сентября на Северном кладбище, в дальнем секторе, рядом с теми тремя, которых закопали два года назад.

Оформляли как невостребованного: родственники не установлены, дактилоскопические учёты совпадений не дали, паспорт выдан Заозёрским ОВД, архив уничтожен пожаром.

Астахов написал заявление о принятии на себя расходов, как писал уже дважды.

Пришли одиннадцать человек.

Астахов, Пашка, Шмелёв, Радченко, Лида Ковач. Литвин в чистой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с сумкой, в которой лежала бутылка воды и бутерброд в фольге. Симоненко в чёрном платке. Пал Палыч из Заречного парка, приехавший на двух автобусах с еловым лапником, — за два года это стало у него чем-то вроде обязанности.

И трое, которых Астахов не знал: пожилой мужчина в спецовке, женщина лет сорока и сухой темноволосый мужчина, стоявший чуть в стороне и ушедший первым.

Продавцы с рынка не пришли. Администрация рынка прислала венок.

— Одиннадцать, — сказал Пашка по дороге к воротам.

— Что?

— Дед в девяносто шестом писал: «хоронили не своего, но из работающих, народу было четверо». — Пашка засунул руки в карманы. — Тут одиннадцать, брат. И это, я думаю, много.

— Много?

— Много, — сказал Пашка. — Тридцать лет назад пришло бы двое.

Глава 47. Палатка напротив

Палатка с хозтоварами стояла напротив шестого ряда, через проход, и торговала хуже всех на рынке.

Астахов знал о ней с прошлого августа, когда Никодимыч сказал ему на прогулке вокруг дома на Восьмой Заводской: «Она стоит там лет пять, хозяйка меняется, продавцы меняются, а палатка стоит. И из неё видно весь шестой ряд».

Он тогда проверил и не нашёл ничего.

Аренда была оформлена на ИП Ковальчук О. В., женщину пятидесяти двух лет, которая честно платила налоги, торговала вёдрами и мышеловками и на все вопросы отвечала недоумением.

Теперь он приехал туда снова.

За прилавком стоял мужчина лет тридцати пяти — новый, Астахов его не видел.

— Здравствуйте. Полиция.

— Здравствуйте, — сказал продавец. — Я по Петру Никодимовичу? Я уже давал показания вчера.

— Дадите ещё раз.

Он назвался: Гурин Егор Владиславович, тридцать шесть лет, работает по договору у ИП Ковальчук с марта.

Он отвечал охотно и подробно. Второго сентября был на месте с восьми до восемнадцати, закрылся, ушёл. Ничего не видел. Никодимыча знал в лицо, здоровался.

Астахов слушал и смотрел не на него, а на палатку.

Товар лежал ровно, но пыльно. На витрине — вёдра, мышеловки, тазы, три вида верёвки, мотки скотча, замки.

Ни одного ценника.

— Егор Владиславович, сколько стоит вот это ведро?

Гурин посмотрел на ведро.

— Двести, — сказал он.

— А это?

— Двести пятьдесят.

— Оно меньше.

Пауза длилась полторы секунды.

— Оцинковка дороже, — сказал Гурин.

— Оба оцинкованные, — сказал Астахов.

Он подошёл ближе.

— Сколько у вас выручка в день?

— По-разному.

— Назовите цифру.

— Тысячи три, — сказал Гурин. — Четыре.

— Аренда места?

— Не знаю, я наёмный.

— Двадцать одна тысяча в месяц, — сказал Астахов. — Я вчера в администрации рынка смотрел. Плюс ваша зарплата. Плюс налоги. Егор Владиславович, вы полгода работаете в убыток и ни разу не поинтересовались, почему вас держат.

Гурин молчал.

— Я вам скажу, что я вижу, — сказал Астахов. — Я вижу палатку, которая пять лет стоит на самом дорогом проходе рынка и торгует так, чтобы к ней никто не подходил. И которая смотрит на шестой ряд и на сторожку.

Продавец опустил глаза.

— Мне сказали: сиди и записывай, — проговорил он.

— Что записывать?

— Кто к сторожу ходит, — сказал Гурин.

Рынок отрабатывали неделю, и Радченко за эту неделю обошёл сто девятнадцать торговых мест.

— Михаил Сергеевич, — сказал он на пятый день, садясь на стул с видом человека, которому надо выговориться. — Я вам сейчас скажу вещь, которая к делу не относится.

— Говори.

— Я тут понял, чем рынок отличается от дома, — сказал участковый. — В доме люди друг друга не любят, но знают. А на рынке наоборот.

— В смысле?

— Они друг про друга ничего не знают, — сказал Радченко. — Я сто девятнадцать человек опросил. Я спрашиваю: кто в соседней палатке? Отвечают: Гуля. Я говорю: Гуля — а фамилия? Не знают. Восемь лет рядом стоят.

Он полистал блокнот.

— А про Никодимыча знают все, — сказал он. — Все сто девятнадцать. Каждый первый сказал: «Никодимыч? Ну как же». И каждый первый не смог сказать про него ничего, кроме того, что он всегда был.

Астахов поднял голову.

— Совсем ничего?

— Ни одного факта, — сказал Радченко. — Я специально давил. Женат? Не знаю. Дети? Не знаю. Откуда родом? Не знаю. Где живёт? Так в сторожке же. Я говорю: а раньше? Молчат.

Он закрыл блокнот.

— И вот что странно, — сказал он. — Они все его любили. Не «нормально относились», а именно любили, я по интонации слышу. И никто, ни один человек, за все годы у него ничего не спросил.

— Может, не хотели лезть.

— Может, — сказал Радченко. — А может, он так себя поставил.

Он потёр шею.

— Я вам ещё вот что скажу, и мне это самому неприятно, — сказал он. — Я тут шесть лет участковый. Я его знал восемь. Я к нему заходил чаю попить раз двадцать.

— И?

— И я тоже ничего про него не знаю, — сказал Радченко. — Я вчера вечером сел и попробовал вспомнить хоть один его рассказ про себя. Ни одного, Михаил Сергеевич. Он всегда меня слушал.

Он встал.

— Такая профессиональная ошибка, — сказал он. — Двадцать раз пил чай с человеком и ни разу не спросил, кто он.

Он пошёл к двери