"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Он пойдёт по краже, — сказал Кожухарь. — Это его, и это он получит.

Он выключил монитор.

— А теперь плохое, — сказал он. — Мы её не найдём.

— Почему?

— Потому что я третьи сутки смотрю эту запись, — сказал следователь спокойно. — И я третьи сутки не могу дать ориентировку.

Астахов молчал.

— Я вчера вечером посадил перед экраном двух оперативников и попросил составить словесный портрет, — сказал Кожухарь. — Раздельно. Знаете, что вышло?

— Знаю.

— «Женщина лет сорока, полная, тёмные волосы», — прочитал следователь по бумажке. — И: «Женщина лет пятидесяти пяти, худощавая, светлые волосы, очки».

Он положил бумажку.

— Смотрели одну и ту же запись, — сказал он. — Одновременно, с одного экрана. Тридцать минут.

Шмелёв ждал его в машине у ворот рынка и ел мороженое.

— Ну? — сказал он. — Наговорился со сторожем?

— Наговорился.

— Мишань, я тебя спрошу, а ты как хочешь. — Шмелёв доел и вытер руки. — Я за два года понял примерно так: у тебя в этом городе есть человек десять, к которым ты ездишь и с которыми разговариваешь по часу. Дворник с Полевой. Банщица с Заводской. Сторож на рынке. Мужик с Крамского, к которому ты ходишь двадцать пять раз. Слесарь с вокзала теперь.

— И?

— И ни один из них не проходит ни по одному делу свидетелем, — сказал Шмелёв. — Ни один. Я проверил, я же бумажный человек, я умею.

Астахов молчал.

— Я не спрашиваю, кто они, — сказал Шмелёв. — Мы с тобой это в августе прошлого года закрыли, и я слово держу. Я про другое.

— Про что?

— Их становится больше, — сказал Шмелёв. — Год назад было трое. Сейчас — восемь или девять. И ты, Мишань, к ним ездишь всё чаще, и в отделе это уже замечают.

— Кто?

— Пока никто, — сказал Шмелёв. — Гурьев замечает и молчит, потому что уходит. Радченко замечает и восхищается, он думает, что ты агентуру строишь. А в сентябре придёт новый.

Он завёл машину.

— Я к чему, — сказал он. — Тебе надо решить, кто ты. Потому что майор уголовного розыска, у которого десять источников, — это одно. А человек, к которому в городе ходят с вопросами, — это другое.

— И что из этого хуже?

— Ничего, — сказал Шмелёв. — Оба нормальные. Просто их нельзя быть одновременно, а ты пытаешься.

Гурьев вызвал Астахова в конце июня.

— Приказ подписан, — сказал он. — Я ухожу третьего сентября. Преемника назовут в августе.

— Понял.

— Ничего ты не понял. Садись.

Гурьев достал из ящика папку — тонкую, потрёпанную, с истёршимися завязками.

— Это моё, — сказал он. — Личное. Я это двадцать один год вожу из кабинета в кабинет.

Он развязал тесёмки.

— Две тысячи четвёртый год, — сказал он. — Я тогда был опером, как ты. У меня по району за полгода пропало четверо. Все взрослые, все одинокие, ни одного тела.

Астахов взял верхний лист.

— Раскрыли?

— Нет, — сказал Гурьев. — И вот что: я тогда полгода ходил и чувствовал себя дураком, потому что у меня всё сходилось и ничего не доказывалось. А потом меня вызвал мой начальник — покойный Соловьёв — и сказал: Валера, закрывай.

— И вы закрыли.

— И я закрыл, — сказал Гурьев. — И через год он ушёл на пенсию и на проводах выпил и сказал мне одну вещь, которую я тебе сейчас передам, потому что мне тоже пора.

Он посмотрел Астахову в лицо.

— Он сказал: «Валера, в каждом городе есть три-четыре дела, которые не раскрываются никогда. Не потому, что мы дураки. А потому, что они не про нас».

Гурьев завязал тесёмки и подвинул папку через стол.

— Забирай, — сказал он. — Мне на даче она не нужна.

— Валерий Тимофеевич.

— Молчи, — сказал Гурьев. — Я тебе не помогаю. Я, наоборот, тебе гадость делаю: я тебе отдаю то, что двадцать один год не давало мне спать, и теперь оно не будет давать спать тебе.

Он откинулся на стуле.

— И вот тебе на прощание совет, — сказал он. — Не от начальника. От человека, который сорок лет служил.

— Слушаю.

— Заведи себе кого-нибудь, — сказал Гурьев. — Не сотрудника. Человека. Живого, дома, чтоб он тебя ждал и ничего про твою работу не знал.

Астахов молчал.

— Не заведёшь, — сказал Гурьев. — Знаю. Но я обязан был сказать.

Оксану Дорош Астахов вспомнил в начале июля — не потому, что забыл, а потому, что до неё три месяца не доходили руки.

Он приехал в Ключи в воскресенье.

Дом был обычный: шесть соток, теплица, качели, две девочки лет восьми и десяти, гонявшие кота.

Он просидел у неё четыре часа.

Он осмотрел дом, подпол, чердак и двор; расспросил про то, когда началось, что менялось, что пропадало и появлялось; съездил в сельсовет и посмотрел, кто жил в доме до Дорошей; выслушал соседку.

К вечеру он знал.

— Оксана Владимировна, — сказал он, когда девочки ушли в дом. — Он у вас с сорок седьмого года.

— Сколько?

— Дом построен в сорок седьмом, — сказал Астахов. — Он тут дольше, чем ваша семья, дольше, чем предыдущие хозяева, и, вероятно, дольше, чем эта улица.

— И что он?

— Ничего, — сказал Астахов. — Он живёт при доме. Он берёт по мелочи: молоко, если оставите, крошки, тепло от печки. За это он смотрит, чтобы в доме не текло и не горело.

— А в декабре?

— А в декабре вы поставили новый котёл, — сказал Астахов. — И убрали печь.

Оксана Дорош смотрела на него.

— Мы её заложили, — сказала она. — Она не работала уже.

— Он жил при ней, — сказал Астахов. — Теперь он живёт непонятно где, и ему плохо, и он ходит по дому и стучит. Это не угроза. Это как если бы у вас забрали кровать.

— И что делать?

Астахов подумал.

— В книге написано, что таким оставляют угол, — сказал он. — Любой. Печку не надо, но нужно место, где тепло и куда никто не лезет.

— У нас есть