"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

потратил там шесть часов: два — в загсе, два — в архиве железнодорожного депо и два — в квартире на Кооперативной, одиннадцать, куда его пустила племянница из Ключей, приехавшая разбирать дядины вещи.

Квартира была маленькая, чистая и пустая тем же способом, каким была пуста комната Хвощина год назад.

Одна разница: у Гнатюка Семёна Петровича стояли книжные полки, и на них было триста с лишним книг, и все — по железнодорожному делу, по истории края и по пчеловодству.

Ни одной странной.

Астахов простучал стены, посмотрел за плинтусами и заглянул на антресоли, и племянница смотрела на него с испугом, а потом сказала:

— Вы ищите, ищите. Он мне сам говорил, что тут что-то есть.

— Когда?

— В марте, — сказала она. — Он мне позвонил и сказал: Люда, если со мной что, ты в квартире ничего не бери, а вызови человека.

— Какого человека?

— Он фамилию сказал, а я не записала, — виновато сказала племянница. — Я думала, он чудит. Ему семьдесят четыре было.

Астахов остановился.

— Астахов, — сказал он.

Женщина посмотрела на него.

— Да, — сказала она. — Точно. Астахов. Я потому и запомнила, что фамилия обычная.

В будке пахло железом и мокрой спецовкой.

Ефим Кузьмич достал тетрадь из-под лавки, из ящика с ветошью, и положил на стол, не выпуская из-под ладони.

— Ну, — сказал он. — Чья?

— Гнатюк вёз её отдать, — сказал Астахов. — Значит, она не его.

— Это я и без вас сказал.

— Она принадлежала Кириллу Гнатюку, — сказал Астахов. — Его старшему брату. Тысяча девятьсот сорок четвёртого года рождения. Умер в две тысячи двенадцатом, в Волоцке.

Ефим не двигался.

— Кирилл Петрович работал в райвоенкомате, — сказал Астахов. — А между тем — тем же, чем мой дед. Их знали друг про друга. Дед был у него на похоронах в две тысячи двенадцатом, я нашёл запись, там сказано: «народу было четверо».

Он положил на стол ксерокопию.

— Семён Петрович не был работающим, — сказал Астахов. — Он был младший брат, который тринадцать лет держал у себя тетради старшего и не знал, что с ними делать. Потому что вдова отдала их ему, а больше было некому.

— И чего он ждал тринадцать лет?

— Он не ждал, — сказал Астахов. — Он не знал, кому отдать. У него не было адреса. Он знал только фамилию, которую слышал от брата, и город.

Ефим Кузьмич медленно снял ладонь с тетради.

— В марте он узнал, — сказал Астахов. — Не знаю как. Может, прочитал в газете, у нас в «Вестнике» за два года четыре раза мою фамилию печатали. И начал собираться.

— И собрал пять кило, — сказал Ефим.

— И собрал пять кило, — сказал Астахов. — И довёз до Северодольска. И два часа сидел в зале ожидания, ждал утра, чтобы идти к человеку, которого никогда не видел.

Он посмотрел на старика в жилете.

— Ефим Кузьмич, — сказал он. — Она моя. Не потому, что я так решил. Потому что он вёз её мне, и я её искал.

Ефим Кузьмич подвинул тетрадь через стол.

— Забирайте, — сказал он.

Астахов взял.

— И вот что, — сказал старик. — Вы спросили не то.

— Что я должен был спросить?

— Вы должны были спросить, где остальные четыре кило, — сказал Ефим Кузьмич. — Потому что я вам, молодой человек, отдал одну тетрадку. А их на этом вокзале в ночь на четырнадцатое мая было девять.

Глава 44. Девять тетрадей

— Девять, — сказал Астахов.

— Девять, — подтвердил Ефим Кузьмич. — Я их видел все. Он с ними в зале сидел, сумка у него на коленях стояла, и он её один раз приоткрыл — посмотреть, на месте ли. Я мимо шёл.

— Вы можете описать?

— Общие тетради, — сказал старик. — Клеёнчатые. Восемь одинаковых, тёмные. Девятая другая, светлее и толще.

— Та, что у меня?

— Та, что у вас, из восьми, — сказал Ефим Кузьмич. — Девятой, светлой, у меня нет.

Астахов сидел на табурете в железной будке и очень медленно складывал.

Восемь тетрадей и одна другая. Из девяти в сумке осталась одна, и её выронил на пол зала ожидания бездомный парень по прозвищу Тюлень, и она стала потерянной, и потому досталась перроннику.

Остальные восемь забрали.

— Ефим Кузьмич. Вы видели, кто?

— Нет, — сказал старик. — Я на перроне был, я поезд принимал в час двадцать.

— А в сквере кто-нибудь ваш бывает?

— В сквере нет никого, — сказал Ефим. — Сквер не мой, там ограда кончается. Моё — до третьего фонаря.

Он посмотрел на Астахова.

— Но я вам вот что скажу, — проговорил он. — Я в ту ночь, часа в два, шёл с шестого пути в будку. И у выхода на площадь стояла женщина.

Астахов замер.

— Опишите.

— Не могу, — сказал Ефим Кузьмич просто. — Я, молодой человек, за сто двадцать восемь лет всякого повидал, и память у меня как у вокзала: я помню, кто в каком году терял перчатки. А её не помню.

— Совсем?

— Очки, — сказал старик. — Очки помню. И что стояла спокойно, как человек, который никуда не едет.

Он взял свою палку с гвоздём.

— И ещё, — сказал он. — Она у меня ничего не потеряла.

— И что это значит?

— Это значит, что она за собой смотрит, — сказал Ефим Кузьмич. — За сто двадцать восемь лет через этот вокзал прошло, я думаю, миллионов сорок человек. Все что-нибудь роняли. Все, молодой человек. Даже те, кто проходил один раз и торопился.

Он открыл дверь будки.

— А она стояла двадцать минут, — сказал он, — и не обронила ничего.

Кожухарь принял Астахова в конце мая, в том же кабинете, где год назад допрашивал его как лицо, в отношении которого проводится проверка.

— Ковтун, — сказал следователь без предисловий. — Что вы про него думаете?

— Он вор, — сказал Астахов. — Он не убийца.

— Основания?

— Рост. Механизм. И то, что он на четырёх допросах не изменил ни одной детали, кроме времени, а время он путает,