"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Из Астаховых.

— Ну наконец-то, — сказал человек в жилете. — Я вас третий день жду.

Он воткнул палку в щебень.

— Пойдёмте, — сказал он. — Тут разговаривать нельзя, тут камеры и начальство. У меня будка в конце платформы.

Будка стояла за поворотом, у самого тупика: железный ящик два на три, с лавкой, вешалкой и чайником.

Человек в жилете сел на лавку и указал Астахову на табурет.

— Меня Ефимом зовут, — сказал он. — По документам Ефим Кузьмич Швец, слесарь по осмотру пути. По документам мне шестьдесят один год.

— А не по документам?

— А не по документам я тут с тех пор, как тут пути положили, — сказал Ефим. — В восемьсот девяносто седьмом.

Астахов сидел на табурете и молчал.

— Вы за тетрадкой, — сказал Ефим.

— За тетрадкой.

— Она у меня.

— Отдайте.

Ефим покачал головой.

— Не могу, — сказал он.

— Почему?

— Потому что она потерянная, — сказал он. — А потерянное — моё. Я так живу сто двадцать восемь лет: что на вокзале обронили и не вернулись — то моё. Это не жадность, молодой человек. Это устройство. Я потерянным кормлюсь.

Астахов подался вперёд.

— Ефим Кузьмич. Эта тетрадь — вещественное доказательство по делу об убийстве.

— Понимаю.

— Человека, которому она принадлежала, убили в ста метрах отсюда.

— И это понимаю, — сказал Ефим. — Я его видел, когда он выходил из вагона. От него пахло дорогой и страхом.

— Тогда отдайте.

Старик в жилете сцепил руки на коленях.

— Я вам сейчас объясню, и вы не сердитесь, — сказал он. — У меня одно правило, и оно у меня вместо совести: я отдаю потерянное только тому, кто скажет, чьё оно.

— Оно Гнатюка Семёна Петровича.

— Нет, — сказал Ефим. — Оно не его.

Глава 43. Стол находок

Литвину Астахов позвонил в тот же вечер, и они встретились у сторожки, как всегда.

— Товарищ майор.

— Гордей Никитич. Вопрос по вокзалу.

— Так я на вокзале не бываю, — сказал дворник. — Мне туда незачем. Я двадцать лет в этом городе никуда не езжу.

— Никогда?

— В Ключи два раза в год, к сестре. И всё.

Астахов достал фотографию — стоп-кадр из аптечной записи, распечатанный на принтере.

— Гордей Никитич. Посмотрите.

Литвин взял снимок, поднёс к свету лампочки над дверью и стал смотреть.

Он смотрел долго — минуту, полторы, — и на его лице ничего не отражалось.

— Ну? — сказал Астахов.

— Ничего, — сказал дворник. — Женщина.

— Опишите.

— В очках, — сказал Литвин. — В пальто.

— А лицо?

Литвин посмотрел ещё раз.

Потом он опустил снимок и вытер лоб рукавом, хотя вечер был не жаркий.

— Товарищ майор, — сказал он. — Я вам сейчас скажу вещь, и вы не смейтесь.

— Не буду.

— Я на неё смотрю с картинки, — сказал Литвин. — С бумажки. Она тут не живая, тут просто краска на бумаге.

— И?

— И от бумажки тянет, — сказал дворник.

Астахов очень медленно взял снимок обратно.

— Что тянет?

— Не закипающее, — сказал Литвин. — Другое. Ровное. Как из погреба тянет, знаете? Когда крышку поднял, а там холод стоит.

Он потёр руки, будто замёрз.

— Я такое чуял два раза, — сказал он. — Первый — в семьдесят восьмом, на вокзале в Волоцке, я вам про него говорил. Мужчина в пальто.

— А второй?

— А второй только что, — сказал Литвин. — С вашей бумажки.

Он поднял голову.

— Товарищ майор, вы её ищете?

— Ищу.

— Не надо, — сказал Литвин.

Он сказал это без всякого выражения, обыкновенным голосом, каким говорил про мусорные контейнеры и про то, что песок им не выдают.

— Гордей Никитич.

— Я знаю, что вы всё равно будете, — сказал дворник. — Я вам не отговариваю, я вам просто говорю, что подумал, когда посмотрел. Я подумал: не надо.

— Объясните, — сказал Астахов.

Ефим Кузьмич налил в кружки кипятку из закопчённого чайника и подвинул одну гостю.

— Вещь принадлежит не тому, кто её нёс, — сказал он. — Вещь принадлежит тому, кто её ищет.

— Это ваше правило?

— Это не моё правило, это устройство мира, — сказал Ефим. — Я вам объясню на простом. Вот у меня в будке лежит зонт с восемьдесят четвёртого года. Женщина его забыла на скамейке, поезд ушёл, она не вернулась. Зонт мой. А вот кольцо, которое в две тысячи девятом обронил парень, — оно не моё, потому что он вернулся и три дня по перрону ползал.

— Вы ему отдали?

— Я ему подкатил его под ногу, — сказал Ефим. — Он решил, что сам нашёл. Я, молодой человек, не злодей. Я просто беру то, за чем не приходят.

Он отхлебнул.

— Так вот про тетрадку, — сказал он. — Тот, кто её вёз, не был её хозяином. Он это знал сам, я по нему видел. Он её вёз отдать.

— Кому?

— Вот, — сказал Ефим. — Вот это вы мне и скажете. Скажете — отдам.

Астахов поставил кружку.

— Ефим Кузьмич, вы понимаете, что я могу прийти сюда с санкцией и обыском?

— Понимаю, — сказал старик спокойно. — И вы понимаете, что я тогда с ней уйду, а вы будете полдня объяснять начальству, куда делся слесарь по осмотру пути.

Они посмотрели друг на друга.

— Я не пугаю, — сказал Ефим. — Я вам просто говорю, как есть. Я тут сто двадцать восемь лет и уходить не хочу, у меня тут всё. Но правило я не нарушу, потому что если я его нарушу, я перестану быть тем, кто я есть, и стану просто вором с чужим паспортом.

Он поставил кружку.

— И вот ещё что, — сказал он. — Я вам её и так хотел отдать. Я поэтому вас и ждал.

— Тогда зачем условие?

— А затем, что мне надо, чтобы вы её прочитали правильно, — сказал Ефим Кузьмич. — Вы её сейчас возьмёте как бумагу из уголовного дела. А она не бумага.

Астахов вышел с вокзала в