"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— И?

— И у калитки Симоненко стояла женщина, — сказала Нина Егоровна очень ровно. — Я про неё двадцать восемь лет не вспоминала, Миша. Ни разу. Вот сейчас ты спросил — и она появилась, как будто её мне включили.

Она повернулась.

— Я даже не могу тебе сказать, была она молодая или нет, — сказала мать. — Я помню, что она стояла и смотрела в другую сторону.

Двадцать восьмого марта, в субботу, Астахов приехал на Тополиную в шесть вечера.

У калитки стояла женщина.

Ей было лет тридцать пять, она была в городском пальто, не по слободской грязи, и она стояла так, как стоят люди, которые ждут давно и не решаются уйти.

— Вы Михаил Сергеевич? — спросила она.

— Я.

— Мне вас Пётр Никодимович назвал, — сказала она. — Сторож с рынка.

Астахов остановился в двух шагах.

— По какому вопросу?

Женщина открыла рот и не сразу нашла слова.

— У меня в доме кто-то живёт, — сказала она. — Я не сумасшедшая. Я работаю бухгалтером, у меня двое детей, я к врачу ходила осенью, у меня всё в порядке.

— Как вас зовут?

— Оксана. Оксана Дорош.

Астахов молчал ровно секунду дольше, чем следовало, — фамилия была не редкая, но он всё равно её отметил.

— Он не злой, — сказала женщина торопливо. — Он не злой, я не жалуюсь. Он у нас третий год. Он просто в декабре стал... я не знаю, как сказать. Другим.

— Заходите, — сказал Астахов.

Он открыл калитку и пропустил её вперёд.

Уже на крыльце, доставая ключи, он обернулся и посмотрел на улицу.

В сумерках, метрах в сорока, у оврага, стоял человек.

Он стоял неподвижно, руки в карманах, и смотрел на дом.

Астахов сделал шаг с крыльца, и человек повернулся и пошёл к гаражам — не торопясь, не оглядываясь, обыкновенным шагом.

За ним по мокрому мартовскому снегу оставались следы.

Обыкновенные, глубокие, тридцать восьмого размера.

Александр Фрост

Тёмная сторона Северодольска. Книга № 9: Тот, кто не дошёл

Глава 41. Приезжий с шестого пути

Его нашли в шесть утра, в сквере за вокзалом, где стоят четыре скамейки и куда выходят курить те, кто ждёт пересадки.

Нашёл дворник привокзальной территории — не Литвин, чужой участок, — и вызвал наряд, и наряд вызвал следственно-оперативную группу, и в семь пятнадцать Астахов уже стоял у ограды.

— Май, — сказал Гринько вместо приветствия. Он был без куртки, в одном халате, и это означало, что тепло наконец пришло всерьёз. — Астахов, я вас поздравляю: первый труп в этом году, над которым я не мёрзну.

— Что имеем?

— Имеем мужчину преклонных лет. Семьдесят — семьдесят пять. — Гринько присел. — Смерть наступила часов пять-шесть назад, то есть между часом и двумя ночи.

— Причина?

— Один удар в затылочную область, — сказал эксперт и, не поднимая головы, добавил: — Не спрашивайте.

— Я и не спрашиваю.

— Спрашиваете, — сказал Гринько. — У вас это на лице написано с прошлого октября. Отвечаю: предмет тупой, с широкой поверхностью, вроде камня или бутылки. Не трёхгранное. Обыкновенное.

Астахов обошёл скамейку.

Мужчина лежал у самого края газона, лицом вниз. Старый плащ, стоптанные ботинки, кепка отлетела в траву. Рядом валялась матерчатая сумка — вывернутая, пустая.

— Ограбление, — сказал Шмелёв, подходя. Он ходил уже без палки, но всё ещё чуть тяжелее ступал на левую. — Мишань, тут привокзалье. Тут за год девять разбоев и один труп в двадцать втором. Приехал дед, сел покурить, к нему подошли.

— Возможно.

— Не «возможно», а классика, — сказал Шмелёв. — Ты посмотри: сумку вывернули, карманы вывернули, кепку сбили.

Лида Ковач работала в траве.

— Документов нет, — сказала она. — Ни паспорта, ни пенсионного, ни билета. Из карманов всё выгребли.

— Что осталось?

— Носовой платок, — сказала Лида. — Наглаженный. И вот это.

Она подняла пакет.

В пакете лежал жестяной пузырёк с валидолом и наполовину съеденный бутерброд, завёрнутый в фольгу.

— Кто-то ему собирал в дорогу, — сказала Лида. — Так фольгу заворачивают, когда провожают.

Астахов присел у сумки.

Сумка была старая, брезентовая, с деревянными ручками — из тех, что делали в семидесятые и которые не изнашиваются. Внутри всё выгребли подчистую.

Он вывернул её до конца и провёл пальцем по шву.

В углу, в подкладке, была дыра — не прорезанная, а вытертая временем.

Астахов достал фонарь и посветил.

В подкладке, между слоями, лежала бумажка.

— Лида.

Она достала её пинцетом и расправила на пакете.

Это был железнодорожный билет.

Волоцк — Северодольск, плацкарт, вагон седьмой, место двадцать восьмое. Отправление вчера, восемнадцать сорок. Прибытие двадцать три пятьдесят два.

Фамилия пассажира: ГНАТЮК С. П.

— Ну вот, — сказал Шмелёв. — Уже легче.

— Он приехал в двадцать три пятьдесят две, — сказал Астахов. — А убили его между часом и двумя.

— И?

— И что он делал два часа на вокзале?

Слух пошёл в мае, и Астахов узнал об этом не от тихих, а от Пашки.

— Брат, — сказал тот в среду, отряхивая с жилета тополиный пух. — Ко мне на участке подходили.

— Кто?

— Женщина, — сказал Пашка. — Лет сорока. Спросила: вы правда Астахов? Я говорю: Астахов. Она говорит: а тот, который в полиции, вам кто?

Астахов положил ключи на стол.

— И что ты ответил?

— Что брат, — сказал Пашка. — А что мне было отвечать? Она бы всё равно узнала, у нас двор всё знает.

— Чего хотела?

— Ничего. Ушла. — Пашка сел на ящик. — Брат, за май это третья.

— Третья?

— Первая была в апреле, у калитки, ты с ней сидел два часа. Вторая на прошлой неделе подходила к Никодимычу на рынок и спрашивала, где вас найти. Он ей ничего не сказал.

— Почему?

— Потому что он старый и осторожный, — сказал Пашка. — Он мне потом позвонил и сказал: Паша, передай брату, что за ним ходят с вопросами.

Астахов сел в кресло.

Он думал об этом с апреля — с того вечера, когда у