"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

калитки на Тополиной стояла Оксана Дорош и говорила «я не сумасшедшая», а в сорока метрах, у оврага, стоял человек и смотрел.

— Паш. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — сказал брат. — Это значит, что тебя стало видно.

— Это значит, что я нарушил условие.

Пашка помолчал.

— Какое?

— «Вы не учите новых. Вы не собираете», — сказал Астахов. — Он мне это сказал в мае прошлого года, в роще. Дословно.

— Ты никого не учишь.

— Я никого не учу, — согласился Астахов. — Я хожу к человеку в Ключи и говорю ему, куда положить одеяло. Я разговариваю со сторожем на рынке и с банщицей на Заводской. Я взял ключ и сделал второй тебе.

Он посмотрел на брата.

— Как ты думаешь, это считается?

— Я думаю, — сказал Пашка, — что если у них есть учёт, то у них есть и определение, и оно записано, и оно уж точно не спрашивает нас, что мы имели в виду.

Гнатюк Семён Петрович, семидесяти четырёх лет, проживал: город Волоцк, улица Кооперативная, дом одиннадцать.

Вдовец. Пенсионер. До две тысячи двенадцатого года работал мастером в железнодорожном депо.

Ближайшие родственники — племянница в Ключах, с которой он созванивался раз в месяц.

Запрос в Волоцк ушёл в десять утра, ответ пришёл к трём, и в ответе было сказано, что гражданин Гнатюк характеризуется положительно, в поле зрения полиции не попадал, проживал один, хозяйство вёл сам.

К четырём Шмелёв поднял камеры вокзала.

— Значит, так, — сказал он. — Поезд пришёл на шестой путь в двадцать три пятьдесят две, с опозданием на четыре минуты. Наш дед выходит из седьмого вагона в двадцать три пятьдесят семь. Вот он.

На экране пожилой мужчина в плаще спускался по ступенькам, держась за поручень, с сумкой на плече.

— Дальше он идёт в здание вокзала. Ноль ноль три — заходит в зал ожидания. Садится. И сидит.

— Сколько?

— Час сорок, — сказал Шмелёв. — Мишань, он сидит час сорок минут и ничего не делает. Не спит, не ест, не читает. Сидит и смотрит на табло.

— На часы?

— Может, и на часы.

— Кому-то звонил?

— Телефона при нём не было, — сказал Шмелёв. — И, судя по племяннице, у него и не было никогда. Он ей на почту звонил, с городского.

Он промотал.

— Ноль сорок три, — сказал он. — Встаёт, выходит из зала.

Мужчина на экране шёл к выходу медленно, и на середине зала остановился, огляделся и снова пошёл.

— Он кого-то ищет, — сказал Астахов.

— Или боится.

— Или ищет.

— Ноль сорок семь — выходит на площадь, — сказал Шмелёв. — Дальше камер нет. У нас на привокзальной три камеры и все смотрят на стоянку такси.

— А сквер?

— А сквер за углом. — Шмелёв развёл руками. — Мёртвая зона, туда все и ходят.

Астахов смотрел в экран.

— Костя. Отмотай на зал ожидания.

Шмелёв отмотал.

— Смотри, куда он сел, — сказал Астахов. — Третий ряд, ближе к выходу на перрон. И повернулся так, чтобы видеть дверь с площади.

— И?

— Он ждал, — сказал Астахов. — Не поезда. Он ждал, что кто-то придёт.

Двадцать восьмое место в седьмом вагоне поезда Волоцк — Северодольск занимала в ту ночь проводница по фамилии Гейко, которую нашли на следующем рейсе, в Волоцке, и опросили по телефону.

— Дед? — сказала она. — Помню. Он у меня чаю просил три раза.

— Разговорчивый?

— Наоборот, — сказала проводница. — Молчал всю дорогу. Только один раз сказал странное.

— Что?

— Я иду по вагону, а он сидит и в окно смотрит. — Гейко помолчала, вспоминая. — Я говорю: дедушка, вы ложитесь, ночь. А он мне: рано ещё.

— И?

— И я говорю: чего рано, третий час. А он: мне до утра ждать, а утром я к человеку пойду.

Астахов писал.

— К какому человеку, не сказал?

— Не сказал, — сказала проводница. — Только сказал: «если он есть».

— Так и сказал?

— Так и сказал: «если он есть».

Астахов подчеркнул эту фразу дважды.

— Ольга Ивановна, а вещи у него какие были?

— Сумка одна, брезентовая. Тяжёлая.

— Тяжёлая?

— Я ему помогала на полку закинуть, — сказала Гейко. — Я думаю, кило пять-шесть. Я ещё пошутила: дедушка, вы что, кирпичи везёте?

— И что он ответил?

Проводница помолчала.

— Он сказал: книги, — проговорила она. — И засмеялся, а потом перестал.

Глава 42. Чужая тетрадь

Привокзальную среду отрабатывали неделю.

Это была самая скучная и самая надёжная часть работы, и Астахов знал, что она даст результат: у вокзала свой круг, все друг друга знают, и человек, который в ночь на четырнадцатое мая продавал или обменивал вещи, рано или поздно всплывёт.

Он всплыл на шестой день.

Скупщик с барахолки на Литейной по фамилии Ремез, которого Радченко знал десять лет и который трижды в год давал полезное в обмен на то, чтобы к нему не приходили, позвонил сам.

— Начальник, — сказал он. — Тут ко мне заходили. По вашей теме, я думаю.

— Кто?

— Не скажу кто, — сказал Ремез. — Я скажу что.

— Говори.

— Приносили плащ мужской, старый. Часы «Восток», не идут. Очки в футляре. И тетрадку.

Астахов сжал телефон.

— Какую тетрадку?

— Общую, — сказал Ремез. — Толстую. Я её не взял, кому она нужна.

— А остальное взял?

— Часы взял за триста, — сказал скупщик. — Плащ не взял, он в грязи.

— Ремез. Кто приносил?

— Начальник.

— Ремез, там труп.

Молчание в трубке продержалось четыре секунды.

— Я его не знаю, — сказал Ремез уже другим голосом. — Правда не знаю. Он не наш, он приезжий, ошивается тут с апреля. Молодой, лет двадцать пять. Худой, зубов нет справа. Все зовут Тюлень.

Тюленя взяли через два дня, в подвале расселённого дома на Литейной, где он жил с тремя такими же.

Он не убегал. Он вообще не понял сначала, зачем пришли.

Зовут — Ковтун Даниил Игоревич, двадцать четыре года, уроженец Волоцка, судимость одна, условная, за кражу.

Он давал показания четыре часа и на третьем часу заплакал.

— Я его