"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

В шесть он поехал на Тополиную.

Пашка был уже там — с апреля он приезжал по средам сразу после смены, в рабочем, и читал до одиннадцати, и Астахов давно перестал этому удивляться.

— Брат, — сказал Пашка снизу, услышав шаги. — Ты чего сегодня?

— Работа.

Астахов спустился и сел в кресло.

— Паш. Сколько нас было?

— Кого?

— Родов.

Пашка отложил тетрадь.

— Не знаю, — сказал он. — В книге про это нет.

— В книге про это нет, — согласился Астахов. — А в тетрадях?

— В тетрадях дед пишет только про наш, — сказал Пашка. — Я всё двенадцать прочитал, ты знаешь. Он пишет «мы», «у нас в роду», «наши». Про других — ни слова.

— Ни разу?

— Ни... — Пашка остановился.

Он полез на полку и снял четвёртую тетрадь, за девяносто шестой год, и стал листать быстро, послюнив палец.

— Вот, — сказал он. — Я на это внимания не обратил. Слушай.

«7 октября. Ездил в Волоцк на похороны. Хоронили не своего, но из работающих. Народу было четверо, включая меня.

Сказал вдове: если что останется — не выбрасывай, отдай кому надо. Она сказала, что не знает, кому надо. Я сказал: узнаешь.

Возвращался и всю дорогу думал: было четверо, стало трое.»

Пашка поднял голову.

— «Из работающих», — сказал он.

— Значит, были другие, — сказал Астахов.

— И дед их знал.

— И дед про них не написал ни строчки в книге, — сказал Астахов. — Ни имён, ни адресов.

Пашка усмехнулся невесело.

— Он про них не написал ровно потому, почему не написал про тихих, — сказал он. — Перепишешь — кто-нибудь найдёт.

Астахов встал и подошёл к третьему стеллажу, где на наклонной подставке лежала «Книга родов и обличий».

— Паш. Ты когда-нибудь смотрел на неё как на предмет?

— В смысле?

— Не читал, а смотрел, — сказал Астахов. — Переплёт, бумага, нитки.

Он открыл её и стал листать не глядя в текст.

Он делал это впервые за полтора года.

Страницы шли разного возраста: первые — плотные, желтоватые; дальше почерк менялся раз десять; ближе к концу — вклеенные листы прошлого века, машинопись, фотографии уголками.

Астахов дошёл до конца и остановился.

Последние двенадцать листов были пустые.

А между шестьдесят вторым и шестьдесят третьим шёл шов — грубее остальных, нитка светлее, стежок крупнее.

— Паш, посвети.

Пашка поднёс лампу.

Астахов наклонился и увидел то, чего не видел никогда, потому что никогда не смотрел: у корешка, под нитками, торчали остатки — узкие бумажные язычки, обрезанные почти вровень.

Вырезанные листы.

Не вырванные — вырезанные, аккуратно, ножом, и потом переплетённые заново.

— Сколько? — сказал Пашка шёпотом.

Астахов считал долго.

— Девять, — сказал он.

Девять вырезанных листов Астахов с Пашкой искали всё лето.

Искали не листы — их не было, — а следы: упоминания, ссылки, номера.

«Книга родов и обличий» шла не по алфавиту и не по времени, но у неё был свой порядок, который Пашка за год чтения понял лучше брата.

— Смотри, — сказал он в июне, разложив на ящике десяток закладок. — Тут не хаос. Тут по среде обитания. Сначала вода: всё, что при воде, — с первого по тридцатый лист. Потом лес и роща — до пятьдесят пятого. Потом дом и двор — до восьмидесятого. Потом при людях: бани, больницы, вокзалы, рынки.

— А шов между шестьдесят вторым и шестьдесят третьим?

— Вот, — сказал Пашка. — Шестьдесят второй — это пересмешник, он «при людях». А шестьдесят третий — домовый жилец, он «при доме». Порядок ломается.

Астахов открыл в этом месте.

— Значит, между ними стояло что-то, что относилось и к тому, и к другому.

— Или ни к тому, ни к другому, — сказал Пашка.

Они перебрали все двенадцать дедовых тетрадей за сорок девять лет, ища ссылки на листы.

Дед ссылался постоянно: «см. лист 74», «см. лист 109», «записано у нас на 48-м».

За сорок девять лет он сослался на листы девяносто один раз.

И ни разу — на листы с шестьдесят третьего по семьдесят первый.

— Как будто их и не было, — сказал Пашка.

— Как будто он про них не писал, — сказал Астахов.

Он закрыл книгу и посмотрел на брата.

— Паш. А кто их вырезал?

— Ты про это не думай, — сказал Пашка. — Это не дед.

— Почему?

— Потому что дед не умел переплетать, — сказал брат. — Я на этот шов месяц смотрю. Это работа хорошая, брат. Тут человек с руками сидел и делал не спеша, и нитку подбирал, только не подобрал в цвет.

— Значит, до деда.

— Значит, задолго до деда, — сказал Пашка. — Нитка выцвела. Я не эксперт, но я тебе скажу: лет ей полста, а то и больше.

Астахов сел в кресло.

— То есть в какой-то момент кто-то из наших взял книгу, вырезал девять листов и переплёл её заново, — сказал он. — И после этого никто ни разу на эти листы не сослался.

— И никто про это не написал, — сказал Пашка. — Ни строчки за полста лет.

Он собрал закладки.

— Знаешь, что я про это думаю? — сказал он. — Я думаю, они договорились.

— Кто?

— Те, кто тогда работал, — сказал Пашка. — Собрались и решили: вот это мы вырезаем и больше не поминаем. И не поминали. Вся семья, сколько их было, — молчком, полста лет.

Он посмотрел на брата.

— Дед знал, — сказал он. — Он книгу читал всю жизнь. Он не мог не заметить шва.

— Знал и не написал.

— Знал и не написал, — сказал Пашка. — Первый раз за сорок девять лет тетрадей, брат. Он про студёную писал, про пересмешника писал, про мировую писал, про то, как он согласился и почему, — писал. А про это нет.

Астахов долго молчал.

— Значит, это было хуже мировой, — сказал он.

Тетрадь Ефим Кузьмич отдал через неделю, в четверг, в своей будке, в конце платформы.

К этому времени Астахов знал ответ.

Он знал его с вечера вторника, когда съездил в Волоцк и