"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Кожухарь кивнул.

— Совпадает, — сказал он. — А теперь скажите мне вот что, Михаил Сергеевич. Вы неделю ходили по вокзалу. Зачем?

— Искал вещь.

— Какую?

— Тетрадь, — сказал Астахов. — Она была у покойного в сумке. Ковтун её обронил в зале ожидания.

— И нашли?

— Нашёл.

— Где?

Астахов помолчал ровно секунду.

— В бытовке путейцев, — сказал он. — Её подобрал слесарь по осмотру пути и положил к себе, потому что она валялась.

— Фамилия слесаря?

— Швец Ефим Кузьмич.

Кожухарь записал.

— Приобщать будете?

— Буду, — сказал Астахов. — Только я вас попрошу об одном.

— О чём?

— Не вызывайте Швеца, — сказал Астахов. — Возьмите тетрадь по протоколу изъятия у меня, я напишу рапорт о том, как она ко мне попала.

Кожухарь положил ручку.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Я вам в декабре сказал, что умею не задавать вопросов. Я это подтверждаю. Но я вам сейчас всё-таки один задам, и вы решайте.

— Задавайте.

— Он человек?

Астахов посмотрел на него.

В кабинете было душно, за окном стоял конец мая, и на подоконнике у следователя цвела в горшке какая-то мелкая белая ерунда, которую он, судя по всему, поливал.

— Он слесарь по осмотру пути, — сказал Астахов. — Стаж — с семьдесят восьмого года. Характеризуется положительно.

Кожухарь смотрел на него ещё пару секунд.

Потом взял ручку и написал в бланке: «изъято у майора Астахова М. С., о чём составлен рапорт».

— Хорошо, — сказал он. — Не вызываю.

Тетрадь Астахов читал две ночи.

Она была заполнена наполовину — сто двенадцать листов из ста девяноста двух, — и начиналась записью от третьего января тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

Почерк был мелкий, ровный, армейский.

«Записываю с нового года по совету Е. К. Он говорит: пиши всё, даже то, что кажется мелочью, потому что мелочь потом окажется главным. Он пишет тридцать лет.

Итак. Волоцк, район, три посёлка и депо. За мной с шестьдесят девятого года».

Астахов читал и постепенно понимал, что читает то же самое — и не то же самое.

Кирилл Гнатюк вёл записи иначе, чем дед. Дед писал коротко и по делу: заявка, выезд, результат, приговор. Гнатюк писал длинно, с рассуждениями, с сомнениями и с постоянным раздражением на самого себя.

«14 марта. Опять ошибся. Ходил в Заозёрье к учительнице, был уверен, что она из тихих. Оказалось — обыкновенная женщина, которая не спит третий год, потому что у неё умер сын.

Записываю это, чтобы помнить: я ищу и потому нахожу. Так работает голова. Надо трижды проверять».

«2 сентября. Егор пишет, что у него в Северодольске тихих десятка полтора и он их всех знает в лицо. Завидую. У меня район, и я половину не вижу.

Спрашивал у него, как отличает. Ответил: по бумагам. Я говорю: а если бумаги хорошие? Он: тогда никак, и слава богу».

Астахов остановился на этой записи и перечитал её трижды.

«Егор пишет».

Дед и Гнатюк переписывались.

Он листал дальше, и записи шли годами, и ближе к концу их становилось меньше, а тон менялся.

«11 февраля 1998. Егор молчит с декабря. Написал ему второй раз — ответа нет.

Съездил бы, да ноги».

«3 марта 1998. Егор ответил. Одна страница, и на ней написано так, что я час сидел.

Он пишет, что закрывает работу и мне советует то же. Пишет: “Кирилл, к нам приходили и предлагали мировую, и я согласился, и не тебе меня судить, у меня дочь с двумя малыми”.

Отвечаю: не сужу. Кто я такой.

Но я не закрою. Мне пятьдесят четыре года и у меня никого нет, кроме Сеньки, а Сенька в этом ничего не понимает и понимать не хочет».

«19 июня 1998. Ко мне пришли.

Пришёл человек в пальто. Разговаривал вежливо, сидел час, воды не пил.

Я отказался. Записываю дословно, что он сказал на прощание: “Я вас понял и не в претензии. Вы, Кирилл Петрович, четвёртый в этом году, кто отказался. Двое из четырёх уже передумали”.

Я спросил: а двое других?

Он сказал: “А двое других — нет”».

Астахов дочитал строчку и долго сидел, глядя на страницу.

Кирилл Петрович Гнатюк умер в две тысячи двенадцатом году, в возрасте шестидесяти восьми лет, и в справке из загса стояло: «острое нарушение мозгового кровообращения».

Он отказался в девяносто восьмом и прожил после этого четырнадцать лет.

— Мишань, — сказал Шмелёв. — Я тебе сейчас скажу, а ты не заводись.

— Говори.

— У нас есть подозреваемый в убийстве, — сказал Шмелёв. — Ковтун Даниил Игоревич. Он взял вещи покойного, он был на месте, у него нет алиби, и он один раз соврал: сначала сказал, что пришёл в третьем часу, потом — что в полтретьего.

— Он не убивал.

— Я тоже так думаю, — сказал Шмелёв. — А следствие думает иначе, и у следствия, между прочим, есть основания. Кожухарь его вчера допрашивал четыре часа.

— Кожухарь на нашей стороне.

— Кожухарь на стороне доказательств, — сказал Шмелёв. — И это, вообще-то, правильно.

Он придвинул стул.

— Что у нас против?

— Удар в затылок, стоя, сверху вниз, — сказал Астахов. — Гнатюку метр семьдесят восемь. Ковтуну метр шестьдесят пять.

— Он мог ударить на замахе.

— Мог, — сказал Астахов. — Второе: из сумки пропали восемь тетрадей, а Ковтун про тетради говорит одну и на все допросах одинаково.

— Он мог их выбросить.

— Восемь клеёнчатых тетрадей, — сказал Астахов. — Пять килограммов. Куда?

— Мишань, — сказал Шмелёв. — Ты сейчас в суде это будешь говорить? Что у покойного пропали восемь тетрадок, которые никто, кроме железнодорожного слесаря, не видел?

Астахов молчал.

— Вот, — сказал Шмелёв. — Вот в этом и дело.

Он потёр колено — оно у него ныло к дождю с прошлого августа.

— Я не спорю, что было девять, — сказал он. — Я тебе больше скажу: я тебе верю, и мне это не нравится. Я говорю про то, что у нас нет ни одного способа положить это в дело.

Он помолчал.

— И знаешь, что самое поганое? — сказал он. — Если мы Ковтуна не отобьём, ему дадут восемь лет за