"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Даниил, у нас его часы. Из твоих рук.

— Часы я взял, — сказал Ковтун. — Я всё взял. Я не отпираюсь, я вам сразу сказал: взял. Я его не убивал.

— Расскажи ещё раз.

— Я в сквер пошёл спать, — сказал он. — Я там сплю, там скамейки. Прихожу — а он лежит.

— Во сколько?

— Ну... в третьем часу. Может, полтретьего.

— И что ты сделал?

Ковтун вытер лицо рукавом.

— Я подошёл, — сказал он. — Я думал, пьяный. Потрогал за плечо — не шевелится. Ну я и...

Он замолчал.

— Договаривай.

— Ну я и обшарил, — сказал он тихо. — Я знаю, что мразь. Я знаю. Но я, начальник, четвёртый месяц на улице.

— Что взял?

— Кошелёк. Там было тысяча двести и мелочь. Паспорт выкинул сразу, в урну на площади, я паспорта не беру. Часы. Очки. Плащ снял, потому что он в моём размере.

— А сумку?

— В сумке ничего не было, — сказал Ковтун.

Астахов подался вперёд.

— Как — ничего?

— Пусто, — сказал парень. — Я вывернул — пусто. Только тетрадка была.

— Где тетрадка?

— В сумке и была. Я её вытащил, посмотрел — тетрадка и тетрадка, кому она нужна. Я её с собой взял, я в неё курево заворачивал.

— Она у тебя?

— Была, — сказал Ковтун. — Я её потом на вокзале оставил.

Астахов очень медленно откинулся на стуле.

— Где именно?

— На вокзале, — сказал Ковтун. — Я там ночевал в зале, а утром меня погнали. Я вещи сгрёб, а тетрадка выпала, я не стал поднимать.

Гринько закончил по Гнатюку через две недели и вызвал Астахова к себе.

— Садитесь, — сказал он. — И приготовьтесь: сегодня всё скучно и всё сходится.

— Это хорошо?

— Это отвратительно, — сказал эксперт. — Я за два года привык, что вы мне носите загадки, и, честно скажу, начал получать от этого удовольствие. А тут — обыкновенный удар обыкновенным предметом.

Он подвинул заключение.

— Один удар, затылочная область, тупой твёрдый предмет с ограниченной поверхностью, вес предмета я оцениваю в килограмм-полтора. Смерть наступила в течение нескольких минут. Никаких повреждений на руках, никакой борьбы.

— Он не защищался.

— Он не успел, — сказал Гринько. — Удар сзади, сверху вниз.

Астахов поднял голову.

— Сверху вниз?

— Сверху вниз, — сказал Гринько. — И вот тут единственная неудобная деталь, о которой я вас прошу подумать, а я подумал и не понял.

Он снял очки.

— Гнатюку сто семьдесят восемь сантиметров, — сказал он. — Он стоял. Чтобы ударить его сверху вниз в затылок, нужно быть выше него или бить с замаха от плеча.

— Или он сидел.

— Или он сидел, — сказал Гринько. — Вот именно. Я склоняюсь к этому.

— На скамейке?

— На скамейке, — сказал эксперт. — Он сидел на скамейке, а тот, кто ударил, стоял сзади и чуть слева.

Астахов молчал.

Он представил себе это очень отчётливо: ночной сквер, четыре скамейки, третий фонарь, за которым кончается территория вокзального жильца. Старик, приехавший из Волоцка с пятью килограммами чужих записей, сидит и ждёт утра, потому что идти к незнакомому человеку в час ночи неприлично.

И кто-то садится рядом.

Или подходит сзади и стоит.

— Аркадий Львович. Он мог с кем-то разговаривать?

— Мог, — сказал Гринько. — Более того, я думаю, что разговаривал.

— Почему?

— Потому что человек, который в час ночи сидит один в привокзальном сквере, — сказал эксперт, — обязательно оборачивается на шаги. А он не обернулся.

Он надел очки.

— Значит, он знал, кто за спиной, — сказал Гринько. — И не боялся.

Пропажу из сумки Астахов посчитал в ту же ночь.

Он сел за стол в кабинете двести шесть и выписал на лист всё, что известно.

Проводница Гейко: сумка тяжёлая, килограммов пять-шесть. Помогала закинуть на полку около девятнадцати часов.

Ковтун: сумка пустая, только одна тетрадь.

Между этими двумя моментами — восемь часов.

Пять килограммов книг превратились в одну общую тетрадь.

Астахов подчеркнул это и долго смотрел на лист.

Потом он написал внизу, под чертой, три строки:

«1. Он выложил их сам. Где? 2. У него забрали до Ковтуна. 3. Он приехал не с книгами».

Первое отпадало: за час сорок в зале ожидания камера показывала его непрерывно, и он ни разу не открыл сумку.

Третье отпадало по проводнице.

Оставалось второе.

Астахов подчеркнул его и рядом написал:

«Значит, между 00:47 и 02:30 у него забрали то, ради чего он ехал. И ударили в затылок. И Ковтун пришёл на всё готовое».

Тетрадь искали три дня.

Её не оказалось ни в мусоре — мусор с вокзала вывозили ежедневно, — ни в бюро находок, ни у уборщиц.

На четвёртый день Астахов приехал на вокзал один, в семь утра, и стал ходить.

Он обошёл зал ожидания, кассовый зал, переход, оба перрона, багажное отделение и комнату матери и ребёнка. Он поговорил с двумя уборщицами, с дежурной по вокзалу, с охраной и с женщиной из киоска, торговавшей пирожками с шести утра.

Никто ничего не видел.

В половине двенадцатого он вышел на перрон и встал у шестого пути, там, где восемь дней назад Гнатюк Семён Петрович спускался по ступенькам, держась за поручень.

Мимо прошёл человек в оранжевом жилете, с длинной палкой с гвоздём на конце, и стал ковырять между рельсами.

Астахов посмотрел на него.

Потом посмотрел ещё раз.

Это была не привычка и не догадка. Это было то, что он за два года научился узнавать раньше, чем успевал подумать: человек шёл по перрону, и его было хорошо видно, и он был совершенно обыкновенный, и Астахов, моргнув, обнаружил, что не может вспомнить, какое у него лицо.

Он подошёл.

— Здравствуйте.

Человек выпрямился. Ему было на вид лет шестьдесят: сухой, жилистый, в жилете поверх спецовки, с седой щетиной.

— Ну здравствуйте, — сказал он.

— Вы тут работаете?

— Работаю, — сказал человек. — Пути смотрю.

— Давно?

Человек посмотрел на него — быстро, снизу вверх, — и Астахов увидел, как в этом взгляде что-то сменилось: сначала настороженность, потом узнавание, потом усталое смирение.

— Давно, — сказал он. — А вы,