"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Нет, — честно ответил я. — Я думаю.

— Ну думай. — Он придвинул сводку обратно.

Из этого разговора не вышло ничего.

Я не стал загонять, он не стал настаивать, и в сводке мы к тридцать первому поднялись на шестое место сами по себе, потому что в «Восходе» три дня шёл дождь.

Двадцать четвёртого всё село гудело про свадьбу.

Гудело оно не про молодых, а про Сорокину.

Приглашение ей Кузнецова отправила накануне, с Санькой, и Сорокина его приняла — то есть взяла из рук, сказала «спасибо, приду» и закрыла дверь.

После чего в селе началось.

Обсуждали три вещи: придёт или не придёт; если придёт, то куда её посадят; и если посадят не туда, то что будет.

Мокеиха ставила на скандал.

Твердохлебиха — на то, что придёт, посидит час и уйдёт, что было бы, по общему мнению, самым правильным решением.

Мать не ставила ни на что.

Она обронила одну фразу, за которой, как выяснилось через сутки, стояло знание.

— Не пойдёт она.

— Почему?

— А у ней Генка.

Генка Сорокин, внук, восемьдесят третьего года призыва, служил второй год, и в тот август от него не было писем шесть недель.

Шесть недель — это ничего.

Это ровно ничего не значит, письма из армии ходят как ходят, и любая бабка в селе это знает, включая Сорокину.

И всё равно шесть недель.

Двадцать четвёртого я вернулся домой в двенадцатом часу.

Вернулся я не на стан, а домой, потому что на двадцать пятое была назначена свадьба у Кузнецовых, и на свадьбу надо было идти чистым, и, значит, надо было топить баню.

Баню топила мать.

Она натопила её в одиннадцать вечера, после дойки, и сама пошла первой, а я после неё, и это был первый раз за десять дней, когда я по-настоящему вымылся.

Из бани я вышел в первом часу.

Спать не хотелось совершенно.

Так бывает, когда сильно устал и потом резко остановился: тело обмякло, а голова работает, и работает она вхолостую, гоняя по кругу одно и то же — Пашкино лицо с канистрой, Дудника с его «ты знаешь», Мишку у бочки.

Я походил по двору.

Потом зашёл в дом, взял керосинку, потому что свет к ночи опять отключили, и полез в сундук за чистой рубахой на завтра.

Рубаха лежала внизу.

А сверху, поперёк белья, лежала серая картонная папка с тесёмками.

Глава 11

Сундук у нас стоял в горнице, у окна, под вязаной накидкой.

Мать проветривала его раз в год, первого июня, и это была целая процедура: вынести всё во двор, разложить на верёвке, пересыпать нафталином и к вечеру уложить обратно в том же порядке.

Порядок я знал наизусть.

Сверху лежало бельё — простыни, наволочки и три полотенца с петухами, вышитые бабкой и не использованные ни разу за двадцать лет. Под ними отрез синего крепдешина, купленный матерью в семьдесят первом на платье и с тех пор лежавший, потому что жалко резать.

Ещё глубже — отцовский костюм.

Костюм этот висел бы в шкафу, если бы у нас был шкаф, а так он лежал сложенный, переложенный газетами, и мать его вынимала первого июня и вешала на верёвку, и он висел во дворе целый день, и я мимо него ходил.

Ниже — коробка из-под чая с фотографиями.

Ещё ниже — документы: свидетельства, трудовая книжка матери, похоронка на её брата, две сберкнижки и облигации государственного займа сорок седьмого года, которые никогда никому не пригодились.

И на самом дне — детское.

Мои табели за четвёртый класс, тетрадка по чистописанию, октябрятская звёздочка и почему-то один валенок.

Про валенок я спрашивал дважды.

Оба раза мать отвечала, что валенок хороший.

В мае, когда Ситников сунул мне на крыльце папку, я пришёл домой и не знал, куда её деть.

В столе она не помещалась. На полку класть было нельзя, потому что на полке лежат бумаги, которые смотрят все, включая мать.

Я открыл сундук и сунул её под бельё.

Сунул я её туда двадцать шестого мая, после отчётно-выборного, и с того дня до двадцать четвёртого августа не вспомнил о ней ни разу — если не считать разговора с Ситниковым в июле, после которого я тоже не полез.

А тут полез за рубахой.

И рубаха лежала внизу, потому что мать в июне перекладывала, и белье легло по-другому, и папка оказалась не под ним, а поперёк, сверху.

Я вытащил её и постоял.

Было около часу ночи, свет отключили, я стоял с керосинкой в одной руке и с папкой в другой, чистый после бани, в исподнем, и завтра была свадьба.

Спать всё равно не хотелось.

Читал я до четырёх.

Сел я на кухне, поставил керосинку на стол, развязал тесёмки и разложился, и первые полчаса это было даже приятно — так, как бывает приятно копаться в чужих старых бумагах.

Бумаг было много.

Папка была толстая, набитая под завязку, и в ней лежало всё подряд, безо всякой системы: справки, копии решений, расчёты на миллиметровке, машинописные докладные, переписка, а на некоторых листках — карандашные пометки на полях, мелким ровным почерком.

Годы — с шестьдесят второго по семидесятый.

Владимир