"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Третий — от Аркадия Павловича, который на свадьбах в колхозе бывает раза три в год и говорит примерно одно и то же: про то, что молодая семья, про то, что колхоз поможет с жильём, и про то, что работа есть.

Про жильё он сказал зря.

Выговорил он это, потому что так говорят, а Кузнецова услышала и запомнила, и потом полгода на него ссылалась, и в феврале восемьдесят пятого это ему аукнулось на собрании.

Четвёртый тост был про гусака.

Тост про гусака произнёс Прохоров.

Он встал, поднял стопку, оглядел двор и объявил:

— Товарищи. Я хочу сказать про гуся.

Двор оживился.

— Гусь этот, — продолжал Прохоров, — жил у Кузнецовых четыре года. И все эти четыре года он никого не боялся. Он не боялся собак, не боялся мужиков, и он не боялся меня, а я его боялся, потому что он мне в восемьдесят втором порвал штаны.

Смех.

— И вот я хочу сказать. — Прохоров поднял палец. — Сегодня мы этого гуся едим. Потому что Санька женился. И я вам так скажу: если бы Санька не женился, гусь бы нас всех пережил.

Двор заревел.

Смеялись минуты две, а потом Кузнецова, вытирая глаза, сообщила через стол, что гуся резали двадцать пять минут и что Санька в конце сказал ему спасибо.

— За что спасибо-то?

— А не знаю, — развела руками Кузнецова. — Сказал и сказал.

Вот тут все опять засмеялись, а я посмотрел на Саньку.

Санька не смеялся.

Он сидел, смотрел в тарелку, и лицо у него было такое, будто он в этот момент находится где-то в другом месте, и я в первый раз за день вспомнил про март и про трое суток.

Это продолжалось секунды три.

Потом Надя тронула его за руку, и он повернулся к ней и стал нормальный.

Между вторым и третьим тостом Санька вышел покурить.

Вышел он за ворота, встал у забора, и я вышел следом минуты через две, потому что мне тоже хотелось.

Стояли молча.

Со двора шёл шум, гармонь ещё не начинала, за забором пахло пылью и остывающей за день травой, и было часов пять, и солнце стояло низко и красное, потому что в поле жгли солому.

— Петь.

— Ну.

— Много народу.

— Сто двенадцать.

Санька подумал.

— Я половину не знаю, — сообщил он.

— Ты их всех знаешь.

— Я их знаю, а половину не знаю. — Он затянулся. — Ты понял?

— Понял.

Я и правда понял.

Он ушёл в армию в восемьдесят первом восемнадцатилетним пацаном, вернулся в восемьдесят третьем, и за эти два года село сдвинулось на два года, и люди, которых он помнил такими, стали другими, а он их всё равно узнаёт по фамилии и по двору.

Мы докурили.

Про март я не сказал ни слова, и он про март не сказал ни слова, и никто в тот день, ни за столом, ни во дворе, ни на второй день, не сказал про март ничего — хотя знали все, и Санька знал, что знают все.

Вот это, по-моему, село и умеет.

Оно умеет не спрашивать. Оно не деликатное — оно как раз бесцеремонное до последней степени, и в чужой огород лезет, и обсуждает всё, — но есть три-четыре вещи, про которые не спрашивают никогда, и молчат про них крепче, чем в городе.

Мы вернулись к столу.

К вечеру Санька выпил рюмок шесть и не опьянел ни на грамм, и в одиннадцать увёл Надю в дом, и на этом первый день кончился.

Плясали с шести.

Твердохлеб играл на гармони четыре часа с двумя перерывами, и это, если кто не знает, тяжёлая физическая работа: к десяти вечера у него рубаха была мокрая насквозь.

Играл он всё.

Плясовую, «Подгорную», «Барыню», потом танго и вальс для тех, кто помоложе, потом опять плясовую, потому что бабки требовали.

Плясали в основном женщины.

Мужики выходили редко, по одному, и то по требованию, и плясали неуклюже и коротко, и садились обратно.

Мокеиха плясала четыре раза.

Ей за семьдесят, и она плясала с притопом, и на третий раз собрала круг, и потом два дня жаловалась на ноги с явным удовольствием.

Я танцевал два раза.

Первый раз с Надей — жениху и невесте положено протанцевать со всеми, и это делается по очереди, и это не танец, а обход. Второй раз с Галей.

Галя пришла с Мещеряковым.

Пришли они вдвоём, потому что она у него на квартире и потому, что её звали как специалиста, и село на это посмотрело внимательно и сделало свои выводы, и выводы были неправильные, и обсуждались они до октября.

Танцевали мы вальс.

Танцевала она хорошо и молчала первые полминуты, а потом спросила, правда ли, что у Гнидиной Ночке стало лучше, и я ответил, что не знаю, и на этом танец кончился.

Загадку про клуб разгадали в тот же вечер.

Разгадал её, разумеется, не Мишка.

Разгадала её Надина двоюродная сестра — та самая, которая плакала в сельсовете, — потому что она приехала из Новосёлова и, увидев Пашку, объявила громко на весь стол:

— О! А я тебя знаю. Ты на остановке стоишь.

Пашка стал свекольный.

Дальше