"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Дудник её взял.

Так они и постояли секунды три, и потом Дудник разлепил губы:

— Степан Егорыч, я…

— Не надо.

— Я на две минуты…

— Не надо, Коля. Пошли.

И они пошли в приёмный покой.

Я остался во дворе.

Пошёл я к Пилипчуку, и мы с ним стояли и курили минут двадцать, и он мне рассказал то, что видел, и рассказал коротко.

Потом я сходил за водой и вымыл ему бампер.

Мыл я его ведром и ветошью, и мыл минут десять, и Пилипчук стоял рядом и ничего не говорил, и мне это было нужно гораздо больше, чем бамперу.

Вот тут я и вспомнил.

Не до этого, не в июне на остановке и не двадцать четвёртого у жатки — а вот тут, стоя на коленях у переднего колеса с мокрой ветошью в руках.

Вспомнил я не двадцать девятое августа.

Двадцать девятого августа восемьдесят четвёртого года в той жизни я был здесь же, на этой уборке, двадцатичетырёхлетним механизатором, и я узнал про это в тот же день, вечером, на стану.

Вспомнил я сентябрь.

Как Пашка вышел на работу через месяц. Как в первые дни мужики отводили глаза, а потом перестали. Как он в мастерской брал ключ левой, а правой придерживал.

И как я через полгода перестал это замечать.

Сорок четыре года эта штука лежала у меня в голове и не всплывала ни разу, и я с апреля восемьдесят второго знал, что где-то тут у меня заперто что-то плохое, и не мог достать.

Не мог я достать по очень простой причине.

Это была не моя рука.

Пилипчук рассказал мне то, что видел.

Рассказал он это коротко и без единой лишней подробности, стоя у кабины, и я потом понял, что он рассказывал это в тот день, наверное, третий раз и уже нашёл слова.

Он подъезжал под погрузку.

Он шёл к комбайну по стерне, метрах в ста, и увидел, что Дудник бежит к жатке, — и вот это было первым, что он заметил, потому что Дудник по полю не бегает никогда.

Потом он увидел Пашку.

Пашка стоял на ногах.

Он стоял, прижав правую руку к животу, и не кричал, и не сел, и когда Пилипчук подъехал, он сам дошёл до машины, и Дудник его только придерживал.

В кабине он тоже не кричал.

Он всю дорогу — тридцать два километра, минут двадцать восемь, потому что Пилипчук гнал, — сидел между ними и молчал, и один раз спросил, не заглушил ли Николай Иваныч комбайн.

Дудник сказал, что заглушил.

— И всё, — закончил Пилипчук. — Больше он ничего не говорил.

Мы постояли.

— Кровью тебе кабину залило?

— Ерунда. — Он затянулся. — Кабину отмою.

Про бампер он не знал.

Он его не видел, потому что кровь была снизу, у номера, и попала она туда, я думаю, когда Пашку из машины вынимали.

Вот тогда я и сходил за ведром.

Ганин приехал в семь вечера.

Приехал он на попутке, с портфелем, и первым делом нашёл меня во дворе больницы и спросил, где комбайн.

— В поле.

— Его трогали?

— Отогнали к краю.

Он записал.

— Пётр Сергеевич. Я должен провести расследование и составить акт по форме Н-один. У меня трое суток.

— Составляй.

— Мне нужны будут объяснительные. От Дудника, от вас, от очевидцев.

— Будут.

Он постоял, глядя в портфель.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Крючок в ящике был?

— Был.

Ганин на это не ответил.

Он развернулся и пошёл искать, на чём доехать обратно в село, потому что комбайн надо было осмотреть засветло, а темнело в девять.

Дошёл до ворот и обернулся.

— Я его двадцать первого проверял, — сообщил он. — Он был на месте.

— Я знаю.

— Я записал, что был.

— Я знаю, Эдуард.

Он кивнул и ушёл.

В селе узнали к четырём.

Узнали, как узнают всегда: кто-то приехал с поля на ток, на току была Нюрка Сомова, у Нюрки была сменщица, сменщица пошла домой.

К пяти знали все.

К шести у Гуровых во дворе стояли три женщины, и Гуровых дома не было — Степан в райцентре, а мать Пашкина умерла в семьдесят девятом, и в доме, кроме них двоих, никого.

Женщины постояли и разошлись.

Носить было некому, и это, я думаю, единственный случай на моей памяти, когда селу было некуда нести.

Мать узнала на ферме, в пятом часу.

Ей сказала Зойка Гнидина, и мать, по её собственным словам, ничего не переспросила, а домоила группу до конца и пошла домой, и по дороге зашла к Кузнецовым и попросила у Пелагеи сала.

Сала у нас было своё.

Она попросила сала, потому что ей надо было куда-то зайти и что-то сказать вслух, и она это сделала так, как умеет: не про Пашку, а про сало.

Кузнецова дала.

Домой я вернулся во втором часу ночи.