"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Ни одного скандала при этом не было.

Скандалов не было, потому что решение ещё не приняли, и все одиннадцать пока могли надеяться, и одиннадцать надеющихся женщин — это тихо.

Скандал будет весной.

Зина по этому поводу выговорила мне одну вещь в конце декабря.

Мы с ней сидели у неё, был вечер, за окном минус двадцать восемь, и она разбирала бумаги по договору с ОРСом.

— Пётр Сергеевич.

— Ну.

— Вы понимаете, что мы делаем?

— Торгуем.

— Мы не торгуем. Мы отправляем человека из села.

Я на неё посмотрел.

— Одного человека.

— Пока одного. — Она отложила бумаги. — Вы посчитайте. У нас за десять лет из села уехало сто двадцать четыре человека. Из них по своей воле — почти все молодые, после армии и после школы.

— Ну.

— А теперь мы посылаем взрослую женщину с детьми. По решению правления. С жильём.

Она сложила руки.

— Она не вернётся.

— Через год вернётся, сменится.

— Не вернётся, — повторила она. — Кто бы это ни был. Она через год напишет, что ей там дали место, и попросит уволить переводом.

Я подумал.

— И что вы предлагаете?

— Ничего. Я предлагаю понимать, что мы делаем. Мы это всё равно сделаем, потому что решение принято и потому что деньги нужны.

Она вернулась к бумагам.

— Я просто не люблю, когда не понимают.

Про печку и разговоры — ещё одно, и на этом я мастерскую оставлю.

В декабре в мастерской два вечера подряд разбирали войну.

Началось это с ерунды: Твердохлеб принёс газету, в которой писали про подготовку к сорокалетию Победы, и прочитал вслух, что в районе будут составлять списки участников.

И тут заговорил Семёныч.

Иван Семёнович Дегтярёв за два с половиной года при мне про войну не сказал ни одного слова, и я, честно говоря, до того декабря не знал точно, воевал он или нет.

Он воевал.

Он сказал это одной фразой — «я в сорок четвёртом под Ковелем был», — и дальше про Ковель не рассказывал совершенно, а рассказывал про то, как кормили.

Полтора часа про то, как кормили.

Про то, что на передовой давали хорошо, а во втором эшелоне хуже; про сухари; про то, как в сорок четвёртом им однажды выдали американскую тушёнку и как её делили.

Ни одного выстрела за полтора часа.

Митрич сидел рядом и вставлял.

Митричу восемьдесят четыре, он воевал в первую войну — то есть в гражданскую, — и во вторую его не взяли по возрасту и по брони, и он про это до сих пор переживает.

— Я в четырнадцатом году…

— Погоди, Митрич.

— Дак я про хлеб!

— Ну про хлеб давай.

И Митрич рассказывал про хлеб в четырнадцатом году, и его слушали, потому что зима и потому что печка.

А Семёныч больше про войну не заговорил.

Ни в тот декабрь, ни весной, ни в мае, ни когда ему вручали орден, — и я так и не узнал, что он делал под Ковелем в сорок четвёртом, и никто в селе не узнал.

Ехал я от неё домой в двенадцатом часу, при двадцати восьми градусах, пешком, потому что тут идти семь минут.

Шёл я и думал не про торговлю.

Я думал про то, что за этот декабрь у меня накопилось три разговора, в каждом из которых мне выговорили одно и то же разными словами.

Мещеряков: ты в четыре уходишь и в девять приходишь.

Зина: мы отправляем человека из села.

Мишка: он же в город может уехать.

Все три раза речь шла об одном.

О том, что село — это не место, где живут, а место, откуда уезжают, и что все, кто в нём остался, это про себя знают и держат при себе.

И что я тоже уеду.

Я это знал совершенно точно, потому что я в той жизни уехал отсюда в восемьдесят шестом, в двадцать шесть лет, и с тех пор бывал здесь два раза в год по два дня.

В декабре восемьдесят четвёртого я про это подумал первый раз.

Подумал и пошёл дальше, потому что было двадцать восемь градусов и я в кирзачах, и на дворе у нас лежала непиленая берёза, и её надо было пилить в воскресенье.

Глава 21

Пятнадцатого декабря я вошёл в мастерскую и попал на хохот.

Хохотали человек восемь у печки, и хохотали так, что Сомов из слесарки крикнул, чтоб потише.

— Чего у вас?

Мишка обернулся.

— Петь. Веник корову купил.

Я поставил портфель.

— Какую корову?

— Обыкновенную. Рогатую.

И они опять захохотали.

Корову он действительно купил.

Купил он её тринадцатого декабря, в четверг, у Пелагеи Никитичны Сомовой — не жены завмастерской, а другой Сомовой, вдовы с четвёртой улицы, которая в январе уезжала к дочери в Рубцовск.

Корова была шестилетняя, четвёртого отёла, стельная.