"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я не возражал.

Возражать было нечего, и, кроме того, это была первая за три месяца история, которую в мастерской рассказывали и над которой смеялись, — а после августа с этим у нас было туго.

К Мещерякову я всё-таки пошёл.

Пошёл я через два дня, в понедельник, вечером, и пошёл я, разумеется, «поговорить по-мужски», и по дороге у меня в голове складывались какие-то фразы.

Фраз этих я не выговорил ни одной.

Иван Артемьевич был в мастерской при доме — у него там верстак и наждак, и он в тот вечер точил ножи, свои и чужие, потому что ножи в селе точат у него.

Он мне открыл и не удивился.

Это было первое, что меня сбило: он не удивился совершенно, а посмотрел на меня, кивнул и вернулся к наждаку.

— Проходи. Садись, где стоишь.

Я сел на чурбак.

Он доточил нож, попробовал ногтем, положил и взял следующий.

Мастерская у него была такая, какой у меня не будет никогда: всё на своих местах, инструмент по стенам на прорисованных контурах, стружка выметена, и на полке в ряд стояли двенадцать банок из-под кофе с крепежом, подписанные.

Точил он молча минуты три.

Я сидел и не начинал, потому что все заготовленные фразы в этой мастерской звучали идиотски.

Потом он сам заговорил.

— Мать тебе сказала?

— Не.

— А кто?

— Людка.

Мещеряков кивнул.

— Долго же.

И дальше он объяснил мне то, что я, по-хорошему, должен был сообразить сам.

Объяснил он это, не отрываясь от наждака, короткими кусками, между ножами.

— Я к ней хожу с мая.

— Знаю.

— Я к ней хожу не свататься. — Он сменил нож. — Мне шестьдесят семь лет, Петя. Я не женюсь.

— А зачем тогда?

Он выключил наждак.

Стало тихо, и в этой тишине он вытер руки и сел напротив, на второй чурбак, и оказалось, что он сильно ниже меня ростом, чего я почему-то не замечал.

— Я один с семьдесят девятого.

— Знаю.

— Ты не знаешь. — Он это выговорил без всякого нажима. — Ты думаешь, что знаешь. Тебе двадцать четыре года, ты приходишь домой, и там мать. Ты не знаешь.

Я молчал.

— У меня Толик в городе, — продолжал он. — Он хороший парень, он пишет. Приезжает раз в год. А я прихожу с работы, топлю печь и сижу.

— Вы квартирантку взяли.

— Взял. — Мещеряков усмехнулся. — Взял в июне, и это, между прочим, лучшее, что со мной было за пять лет. Она приходит в восемь, ест, рассказывает мне про коров, и я слушаю про коров.

Он помолчал.

— А в мае я к твоей матери пошёл за закваской.

— Она сказала — за закваской.

— За закваской, — подтвердил он. — Я эту закваску потом выбросил. У меня своя есть.

Дальше он выговорил то, из-за чего я вообще пишу эту главу.

Выговорил он это спокойно, глядя на свои руки.

— Я, Петя, не за ней хожу. Я хожу, потому что у меня к вечеру не с кем разговаривать. И она, я думаю, тоже.

— Мать не одна. У неё я.

Мещеряков посмотрел на меня.

Посмотрел он с тем выражением, с каким пожилой мастеровой человек смотрит на подмастерье, который уверенно брякнул глупость, — то есть без всякого превосходства, а с сожалением.

— Петя. Ты в четыре утра уходишь и в девять вечера приходишь.

— Ну.

— Ты за ужином сидишь двадцать минут и половину этого времени думаешь про завтра.

Я хотел возразить.

Я открыл рот и не возразил, потому что это была правда, и правда настолько очевидная, что возражать на неё было всё равно что возражать на погоду.

— И это нормально, — добавил Мещеряков. — Тебе двадцать четыре года. Тебе так и надо.

Он встал и включил наждак.

— А чай пить ей с кем-то надо, — договорил он через плечо. — Не с тобой.

Я ушёл через десять минут.

Ушёл я с двумя наточенными ножами, которые он мне сунул зачем-то в руки, и с ощущением, которое я до сих пор не могу назвать точно.

Стыдно мне не было.

Обидно тоже не было. Было что-то вроде того, что бывает, когда с тебя снимают должность, на которую ты сам себя назначил и на которой, как выяснилось, никто тебя не держал.

Ничем это не кончилось.

Они не поженились ни в восемьдесят пятом, ни в восемьдесят шестом, ни потом, и он ходил к ней два раза в неделю ещё восемь лет, до самой своей смерти, и всё село про это знало и перестало обсуждать году к восемьдесят седьмому.

Оградку на отцовской могиле он подкрашивал каждый май.

Мать умерла позже.

А вечером двадцать первого ноября правление решило вопрос с торговлей.

Решили так: с ОРСом моторного завода договор заключить, возить два раза в неделю, начать с января, за зиму посмотреть.

И отдельным пунктом — пробовать точку в городе.

Точка — это торговое место