"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я сначала думал, что это чёрствость.

Я так думал недели три и злился — не вслух, про себя, — на то, что село так быстро всё проглотило и пошло дальше, и что человеку восемнадцать лет и он на всю жизнь без двух пальцев, а через полтора месяца это уже никого не занимает.

Потом я понял, что был дурак.

Это не чёрствость. Это единственное, что село умеет и что оно делает лучше города: оно перестаёт замечать.

Если бы замечали — он бы отсюда уехал.

Он бы уехал через год, как уезжают все, кого разглядывают, и я это знаю совершенно точно, потому что видел в городе людей, которых разглядывали, и знаю, во что они превращаются.

А тут его перестали замечать за шесть недель.

Он остался, доработал до весны в мастерской, весной вернулся на технику, и никогда, ни разу за все следующие сорок лет, никто в Заречном не обмолвился про него «Пашка, у которого руки нет».

Говорили: «Пашка Гуров».

Седьмое ноября пришлось на среду.

Праздновали как всегда: с утра торжественное собрание в клубе, днём стол в конторе для актива, вечером по домам.

Собрание вёл Ситников.

Народу пришло человек полтораста, что для среды неплохо, и пришли они, разумеется, не за докладом, а потому, что после собрания в клубе кино и танцы, и потому, что это выходной.

Доклад читал Аркадий Павлович.

Читал он его двадцать пять минут, и было в нём про шестьдесят седьмую годовщину, про решения, про Продовольственную программу и про итоги года по колхозу.

Итоги были неплохие.

Семнадцать и две по зерну, пятое место в районе, план сдачи выполнен на сто четыре процента, надой — тут он проскочил быстро, потому что надой у нас за год просел на четыре процента.

Про надой из зала спросили.

Спросила Кузнецова — та самая, что теперь ссылалась на его обещание про жильё молодым, — и спросила громко и по существу: почему упало.

Аркадий Павлович ответил, что осваиваем новую технику.

— Так уж третий месяц осваиваем.

— Осваивать — это не месяц, Пелагея Тимофеевна.

— А сколько?

— Два сезона.

Выговорил он это правильно и почти моими словами, и я в зале это отметил и подумал, что он у кого-то слышал, а у кого — не вспомнил.

Слышал он у меня.

Я это выдал Гале в июле, в разговоре у весовой, и Галя, я думаю, повторила это Сычёвой, а Сычёва — председателю.

Потом был концерт.

Концерт самодеятельности — двенадцать номеров, из которых восемь школьных.

Хор доярок пел две песни.

Хор доярок у нас существует с семьдесят четвёртого года и состоит из девяти женщин, и мать в нём поёт с семьдесят шестого, вторым голосом.

Пели они «Оренбургский пуховый платок» и что-то военное.

Пели, честно говоря, хорошо. У Зойки Гнидиной голос, и она вытягивала, и на второй песне в зале притихли, и Митрич в первом ряду вытирал глаза, и это было не от песни, а от возраста.

Твердохлеб играл на баяне.

Он играл на баяне, а не на гармони, и играл он с нот, которые ему в шестьдесят девятом привезли из района и которые он с тех пор перечитывает.

Ганин читал стихи.

Это была отдельная история: его уговорила завклубом, потому что не хватало номера, и он согласился, и вышел, и прочитал наизусть двадцать четыре строчки Симонова.

Прочитал он их плохо.

Прочитал он их без всякого выражения, ровным своим голосом, как читают акт, — и в зале сначала засмеялись, а на середине перестали, потому что от этого ровного голоса стихи вдруг стали слышны как текст.

Хлопали ему долго.

Он спустился со сцены с совершенно каменным лицом и сел на своё место в четвёртом ряду, и Мишка потом три недели просил его почитать ещё, и он не читал.

Вечером я смотрел телевизор.

Телевизор у нас появился в семьдесят девятом, «Рекорд», и берёт он две программы, из которых вторая — с помехами.

Днём показывали Москву.

Показывали парад и демонстрацию, и на трибуне Мавзолея стояли, и камера их брала общим планом, и в центре стоял Константин Устинович Черненко.

Он стоял.

Он был в шапке и в пальто, и стоял он на трибуне полтора часа, и в кадре было видно, что стоять ему тяжело, и телевизионщики его почти не показывали крупно.

Мать сидела с вязаньем.

— Совсем плохой, — обронила она в какой-то момент, не отрываясь от спиц.

— Кто?

— Дак этот. Который в середине.

— Нормальный.

— Плохой, — повторила мать. — У него лицо как у Никифорова перед смертью.

Никифоров помер в семьдесят седьмом, от сердца, шестидесяти двух лет.

Я на это ничего не ответил.

Я сидел и смотрел на человека, которому оставалось четыре месяца и три дня, и понимал, что моя мать поставила диагноз точнее любого политобозревателя, и что сделала она это по лицу, глядя одним глазом, не отрываясь от вязания.

Доску почёта я увидел десятого.

Доска стоит у конторы, под козырьком, деревянная, крашенная суриком, с жестяными звёздочками по углам, и на ней в двух рядах висят восемь фотографий под стеклом.

Обновляют её раз в квартал.

Я мимо неё