"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Вот откуда «беру среднее за три года».

Вот откуда пометка про пруд, которую он записал себе на обороте и которая не нужна ни в одном расчёте.

Он там жил.

Он две недели ел за столом у людей, которых он потом посчитал на сорок семь тысяч рублей в год, и посчитал он их правильно, и он это знает с шестьдесят четвёртого года.

И он с тех пор ни разу туда не поехал.

Домой я пришёл в десятом часу.

Мать сидела с вязаньем и слушала радио, и радио бормотало что-то про уборку в южных областях.

— Ты где был?

— У Мокеихи.

Мать подняла голову.

— У Мокеихи? — переспросила она. — А зачем?

— Масло относил.

— Какое масло?

— Подсолнечное.

Мать положила вязанье.

— Петь. Ты Мокеихе подсолнечное масло относил?

— Ну.

Она посмотрела на меня секунд пять и вернулась к вязанью.

— Ну и правильно. Она одна.

Больше вопросов не было.

Всю ту зиму я к этой поездке возвращался и всю зиму пробовал сформулировать, что я оттуда привёз.

Формулировалось плохо.

Проще всего было бы сказать, что я понял, как несправедливо устроена жизнь, — но это неправда, и я в двадцать четыре года ничего такого не думал, и в шестьдесят восемь тоже.

Ближе всего вот что.

Я два года ходил по этому колхозу и чинил. И чинилось оно у меня всегда одинаково: я находил место, где кто-то не сделал того, что должен, и давил в это место, и место поддавалось.

Домкрат, склад, кузнец, ферма, нефтебаза.

Везде был человек, который смалодушничал, поленился, испугался или взял себе.

А тут не было.

Тут был расчёт на четырёх листах миллиметровки, сделанный честно и с занижением в пользу деревни. Была подпись человека, который приезжал два раза и сидел и слушал, когда ему кричали. Был лес, который дали полностью и хороший.

И была Мокеиха, которая двадцать лет ходит за водой сто двадцать шагов.

Между этими вещами нет ни одной сломанной детали.

Это единственное, что я оттуда привёз, и я это записал бы одной фразой, если бы такие вещи записывались.

Насос для колонки на четвёртой улице поставили в июне восемьдесят пятого.

Не электрический — электрического не было и не предвиделось, — а другой рычаг, длиннее, с противовесом, который Мещеряков выточил на своём ДИП-двести, а Гуров приварил.

Стоило это два человеко-дня и метр шестёрки.

Мокеиха качала его одной рукой и первую неделю водила к колонке всех, кто проходил мимо, и заставляла попробовать.

Я к этому отношения почти не имел.

Я только обмолвился Мещерякову, что у бабки не хватает силы на рычаг, и обмолвился в апреле, между делом, и забыл.

Он сделал в июне.

Глава 18

Снег лёг двадцать четвёртого октября.

Лёг он сразу и насовсем — не как бывает в иные годы, когда выпадет и сойдёт трижды, а один раз, ночью, сантиметров на восемь, и больше земли до апреля никто не видел.

Зябь мы не допахали.

Осталось сто девяносто гектаров из двух тысяч ста, и это, если считать по отчёту, девяносто один процент, что для нашего колхоза очень хорошо, а если считать по-человечески — это сто девяносто гектаров, которые весной придётся пахать заново по весновспашке, и урожай там будет хуже.

Про эти сто девяносто мне потом пеняли до самого мая.

Пеняли не за то, что не допахал, а за то, что в последнюю неделю я держал два трактора на подвозе кормов, вместо того чтобы бросить их на зябь.

Я тогда посчитал и решил, что корма важнее.

Я и сейчас так считаю.

С двадцать пятого в селе началось то, что я про себя называл гулевым сезоном.

Тут вот какая механика.

Осенью у крестьянина сходятся три вещи: работа кончилась, деньги получены и забита скотина. Три эти вещи сходятся в конце октября — начале ноября, и с этого момента и до Нового года в селе гуляют.

Гуляют не запоем.

Гуляют поводами: проводы, свадьбы, дни рождения, Октябрьские, забой, новоселье, возвращение из армии. Поводов в ноябре набирается штук пять-шесть, и каждый повод — это стол на тридцать-сорок человек.

Работа при этом идёт.

С ноября у нас ремонт: тракторы, комбайны, сеялки, — и мужики выходят в мастерскую каждый день, включая тех, кто накануне гулял, и работают, и это отдельное искусство, которым владеют все.

Я в этом сезоне участвовал по должности.

Бригадира зовут на всё.

Проводы были двадцать седьмого.

Уходили двое: Валерка Сомов и Шурка Прохоров, оба шестьдесят шестого года, обоим по восемнадцать.

Гуляли у Прохоровых.

Гуляли по всем правилам, которые я к тому времени видел уже в третий раз и знал наизусть: стол во дворе под навесом, потому что в дом сорок человек не влезут; в двенадцать все за столом; тосты; в три часа приходят девки; в пять Твердохлеб с гармонью.

И в конце — «Прощание славянки» из репродуктора.

Пластинку эту крутят в клубе, и она у нас с шестьдесят второго года, и она заезжена до хрипа, и её ставят в тот момент, когда