"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Дальше все встают.

Я эту процедуру описывал в восемьдесят третьем и повторять не буду.

Повторять не буду, а вот одну вещь скажу, потому что в тот раз я стоял с другой стороны.

В восемьдесят третьем я стоял в толпе.

В восемьдесят четвёртом я стоял у стола как бригадир, и мне первому дали слово после отца, и я выговорил что-то правильное про то, что ждём и что место за ним сохраним.

Место за ним сохранят.

Это, между прочим, не пустые слова: за призывником в колхозе действительно держат место, и это закон, и после армии человек возвращается на своё, если хочет.

А вот что было до этого.

Весной, в марте восемьдесят четвёртого, райвоенкомат выделил нашему колхозу два места на курсы ДОСААФ — трёхмесячные, водительские, с категорией.

Курсы эти — вещь серьёзная.

Парень, ушедший в армию с водительскими правами, служит водителем. Он ездит, а не копает, и возвращается со стажем и со специальностью. Разница между уходящим с корочками и без корочек — это разница между двумя разными двухлетиями.

Два места на четверых.

Претендентов было четверо: Пашка Гуров, Валерка Сомов, Шурка Прохоров и ещё один парень из второй бригады, который по нашей разнарядке не проходил.

Пашка получил место автоматом.

Он к марту уже учился, он шёл на права по механизаторской линии, он был лучший, и это никто не оспаривал.

Второе место я отдал Валерке Сомову.

Отдал я его по расчёту, и расчёт был правильный: Валерка работал в мастерской с мая восемьдесят третьего, он держался за технику, он собирался возвращаться в колхоз.

Шурка Прохоров возвращаться не собирался.

Он всё лето говорил, что после армии поедет в город, и говорил это не мне, а всем, и в селе это знали, и его отец это знал.

И я дал место Валерке.

Решение это я принимал в марте, за пятнадцать минут, у себя в тетради, и потратил на него ровно столько, сколько оно, как мне тогда казалось, стоило.

И вот двадцать седьмого октября Шурка Прохоров уходил без специальности.

Валерка — с правами.

Разница у них будет такая: Валерка два года прослужит в автобате под Новосибирском, а Шурка попадёт в стройбат в Забайкалье и будет два года месить бетон.

Про это на проводах не говорили.

Про это вообще никто не обмолвился — ни Шурка, ни Прохоров, ни один человек за столом.

Митрофаныч со мной за весь вечер разговаривал дважды.

Первый раз — когда я пришёл, и он мне налил и поблагодарил, что пришёл. Второй раз — часов в восемь, когда я собрался уходить, и он вышел меня проводить до калитки.

У калитки мы постояли.

— Ну, Петь.

— Ну.

— Спасибо, что был.

— Да ладно.

Он потоптался.

— Ты за Валерку-то не переживай. Правильно ты его отправил. Он парень к делу.

Я стоял и не знал, что ответить.

Он это выговорил первым, сам, у калитки, без всякого повода — и выговорил, я думаю, потому, что видел, что я про это думаю, и хотел закрыть вопрос, чтоб я не мучился.

Он мне за семь месяцев не сказал ни слова упрёка.

И потом не упрекнул, и через год не упрекнул, и когда Шурка вернулся в восемьдесят шестом — бетонщиком, с профессией, которая в селе не нужна, — тоже промолчал.

Меня это грызло до девяносто первого года.

Пашку сняли с воинского учёта в ноябре.

Военкомат прислал вызов на переосвидетельствование, он съездил в райцентр девятого, и его признали негодным к строевой в мирное время с исключением с учёта.

Заняло это полдня.

Он вернулся вечерним автобусом, принёс бумажку, отдал отцу, и Гуров положил её в комод, где у него лежат документы.

Мне про это доложил Сомов, между делом, на разнарядке.

Я в тот день ничего не почувствовал.

Почувствую я через год, в ноябре восемьдесят пятого, когда вернутся Дробот с Генкой Сорокиным и когда я узнаю, куда попал один парень из соседнего района.

А в ноябре восемьдесят четвёртого я это выслушал и кивнул.

Теперь про главное, ради чего эта глава.

К ноябрю про Пашкину руку перестали говорить.

Это произошло не в один день, но произошло быстро, и я, если считать по своим наблюдениям, могу назвать срок: шесть недель.

Первые дней десять говорили все.

Потом две недели говорили меньше и вполголоса. Потом ещё две недели — только когда он проходил мимо, и то не про руку, а про то, что вот, вышел, работает.

А с середины октября перестали.

К седьмому ноября в селе Пашка Гуров был просто Пашка Гуров: парень восемнадцати лет, работает в мастерской, скоро вернётся на технику, отец кузнец.

Руки как будто не было.

Мужики в мастерской перестали отводить глаза недели через три. Перестали они не по договорённости — просто в какой-то момент это стало неинтересно, потому что человек делает то же, что вчера, и делает нормально.

Ему помогали ровно там, где нужно.

Если надо было держать деталь двумя руками, кто-нибудь оказывался рядом — не подбегал, а просто оказывался, и держал, и разговор при этом шёл про другое.

Гайку он теперь закручивал левой.

Первое время это было видно и неловко, а через месяц перестало быть