"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Я сел.

Она рассказывала сорок минут, и в этих сорока минутах было столько подробностей, что я к концу знал про собственный двор больше, чем за два года в нём прожив.

Началось это, по её версии, в мае.

В мае Иван Артемьевич пришёл к матери попросить закваски — что уже было странно, потому что закваску берут у соседей, а он живёт через три улицы, — и просидел час.

В июне была оградка.

Приходит он не каждый день, а раза два в неделю, всегда днём, всегда по делу и всегда с инструментом, и никогда не остаётся дольше двух часов.

В дом заходит редко.

Чаще они сидят на кухне и пьют чай, и один раз в августе она ему что-то штопала, и это, по мнению Мокеихи, был решающий эпизод.

— А почему решающий?

— Дак а как же, — объяснила Мокеиха. — Штопать — это уже совсем близко.

Я на это ничего не ответил.

— Он ей в октябре венец в бане поменял, — продолжала она с наслаждением. — Три вечера ходил. Один. Ему шестьдесят семь лет, а он бревно тесал.

— Мне говорили, что мужики помогли.

— Дак а кто ж тебе скажет.

Дома я вёл себя как дурак.

Я это признаю полностью, и я до сих пор не понимаю, почему двадцатичетырёхлетний мужчина с сорока годами взрослого опыта в голове повёл себя как пятиклассник.

Пришёл я в шестом часу.

Мать чистила рыбу — она в тот вечер чистила рыбу, и это, по-моему, единственное её занятие, при котором со мной случаются все важные разговоры.

Я поставил керосин и сел.

— Мам.

— М.

— А Иван Артемьич часто заходит?

Она не подняла головы.

— Заходит.

— Часто?

— Как когда.

Она перевернула окуня.

— Мам. Я не про то.

— А про что?

И вот тут мне надо было замолчать.

Мне надо было замолчать, встать и пойти во двор, и всё было бы нормально, и она бы через месяц сама что-нибудь обронила, и мы бы это как-нибудь прожили.

Я не замолчал.

Я задал вопрос, который я потом семь лет вспоминал с содроганием.

— Мам. Ты замуж собралась?

Мать положила нож.

Положила она его аккуратно, вытерла руки о фартук, повернулась ко мне и посмотрела.

Смотрела она секунды четыре.

— Петя. — Она вытерла руки о фартук. — Мне пятьдесят один год.

— Ну.

— Твой отец помер одиннадцать лет назад.

— Мам, я не…

— Помолчи.

Я помолчал.

— Я двадцать лет на ферме, — продолжала мать очень спокойно. — Я тебя одна вырастила, я тебя из армии дождалась, я тебя два года из беды тащила, когда ты в восемьдесят втором с этим домкратом носился и с тобой разговаривать было нельзя.

— Мам.

— Я не кончила.

Она взяла тряпку и вытерла стол.

— Ко мне ходит человек. Ему шестьдесят семь лет, он вдовец пять лет, он у нас оградку покрасил и баню починил. Мы с ним чай пьём.

— Я не против.

— А тебя, — договорила мать, — никто и не спрашивает.

Это была самая точная фраза, которую я слышал за весь тот год.

Она её не выкрикнула и не выплюнула — она её просто выговорила, ровно, вытирая стол, и вернулась к рыбе.

А я сидел.

Сидел я минут пять и переваривал, и переварил в итоге вот что.

Я в этом селе за два с половиной года починил всё, до чего дотянулся. Я расставлял людей, я решал, кому дать курсы и кому дать место, я знал, кто с кем не работает с семьдесят шестого года и почему.

Я в собственном доме не заметил ничего.

Восемь месяцев. При том, что живу в одной комнате через стенку, ем с ней за одним столом два раза в день и просыпаюсь от того, как она гремит заслонкой.

И заметил я только тогда, когда мне сказали в магазине.

— Мам.

— Ну?

— Извини.

Она не обернулась.

— Ешь. Там на плите.

Мишка узнал, что я узнал, во вторник.

Узнал он это, разумеется, от Людки, и в среду утром на разнарядке смотрел на меня с таким лицом, что я понял всё до того, как он открыл рот.

Дождался он обеда.

В обед он подсел ко мне в мастерской, развернул свой узелок и минуты две ел молча, и это молчание было хуже любого разговора.

— Петь.

— Молчи.

— Я ничего.

— Молчи, Загорулько.

Он откусил.

— Я тебе в июле сказал, — сообщил он с набитым ртом. — Я тебе прямо сказал: ты вообще где живёшь.

— Сказал.

— И чего?

— И ничего.

Мишка прожевал.

— Пять месяцев, — определил он с уважением. — Это рекорд.

Дальше он две недели рассказывал это в мастерской всем, кто соглашался слушать, и в его