"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Кандидату в партию положены поручения.

Первое у меня было — политинформация раз в две недели, и я его тянул с июля исправно и, если не считать сирийского эпизода, совершенно без последствий.

Второе — агитация на февральских выборах.

А третье мне навесили в декабре, на партсобрании, и навесил его Пыжов, который в тот вечер был исполнен административного вдохновения.

Называлось это «индивидуальное шефство».

Смысл: за каждым коммунистом и кандидатом закрепляется товарищ, злоупотребляющий спиртными напитками, и коммунист проводит с ним индивидуальную воспитательную работу.

Список был на восемь человек.

Восемь фамилий на весь колхоз, отобранных, я думаю, за пятнадцать минут по принципу «кого все знают», и в этом списке, между прочим, не было ни Мишки Загорулько, ни ещё троих, которые пили не меньше.

Мне достался Гнидин.

Достался он мне не по жребию, а по логике: он в моей бригаде, я его бригадир, у него январь-февраль-март, и он живёт в доме, от которого я отказался.

Логика была железная.

Работать с Гнидиным я начал в декабре.

Начал я с того, что попробовал понять, с чем работать.

Валентин Егорович Гнидин, сорок два года, тракторист, в колхозе с шестьдесят первого. Жена Зойка, доярка. Трое детей: Танька пятнадцати лет, старший в армии отслужил и живёт в Рубцовске, средний в райцентре в училище.

Работает он хорошо.

Работает он одиннадцать месяцев в году хорошо, без замечаний, и в бригаде его уважают, и в четвёртом звене он летом дал сто двадцать шесть процентов к средней.

А в феврале уходит.

Уходит он в среднем на девять-двенадцать дней. Не пьёт до потери человеческого облика, не буянит, не выносит из дома. Он просто перестаёт выходить и пьёт дома, а Зойка носит ему и молчит.

Началось это в семьдесят четвёртом.

Почему — я выяснял всю зиму и выяснил только в марте, и выяснил не от него, и я это тут рассказывать не буду, потому что человек мне этого не рассказывал.

Скажу только, что причина есть.

Она не выдуманная, она случилась в феврале семьдесят четвёртого года, и любой на его месте — включая меня — вёл бы себя примерно так же или хуже.

Индивидуальную воспитательную работу я провёл в январе.

Провёл я её так: пришёл к нему домой в воскресенье, сел, и мы с ним три часа пили чай и разговаривали про трактора.

Про пьянство я не обмолвился.

Не обмолвился потому, что говорить было нечего: сорокадвухлетнему мужику, который одиннадцать месяцев работает без замечаний, нечего сказать про то, что в феврале он уходит.

Он про это знает лучше меня.

Он это знает двенадцатый год, он про это думал больше, чем я о нём когда-либо подумаю, и всё, что я мог ему сказать, он себе говорил сам сотни раз.

Поэтому мы говорили про трактора.

Про то, что у него на «беларуси» гидравлика течёт четвёртый год и что её надо перебирать, а ремкомплекта нет. Про то, что он в семьдесят восьмом ездил на курсы в Барнаул. Про Таньку, которая хорошо учится и которую он хочет отправить в техникум.

Уходя, я обронил одну фразу.

Обронил я её у порога, надевая шапку, и обронил не как шеф, а как бригадир.

— Валентин Егорыч. Ты мне в марте нужен.

Он посмотрел на меня.

— В марте?

— В марте у меня сеялки. Ты один их знаешь.

Это была правда.

Сеялки СЗ-три-шесть у нас были две, обе семьдесят шестого года, и никто, кроме Гнидина, не умел на них выставлять норму высева так, чтоб не гнало.

— Ага.

И я ушёл.

Запил он всё равно.

Запил он четвёртого февраля, в понедельник, не выйдя на работу, и запил ровно по графику, с точностью до недели, двенадцатый год подряд.

Ходил я к нему дважды.

Первый раз — шестого, и он был выпивши и разговаривал нормально, и мы опять говорили про трактора, и он мне пообещал, что придёт.

Второй раз — двенадцатого.

Двенадцатого он был плох и разговаривать не хотел, и я посидел десять минут и ушёл, и Зойка меня вышла проводить и в сенях остановила:

— Ты, Петь, не ходи больше.

— Почему?

— Он стесняется.

Я больше не ходил.

Вышел он на работу восемнадцатого февраля, через четырнадцать дней, побритый, и в первый день ни с кем не разговаривал, а на второй уже разговаривал.

Сеялки он в марте перебрал.

Перебрал он их за неделю, обе, и норму выставил, и весь сев они шли без единого замечания.

В отчёте по индивидуальному шефству за первый квартал я написал: «Проведено четыре беседы. Нарушений трудовой дисциплины во втором квартале не допускал».

Обе фразы были правдой.

Теперь про собрание.

Отчётное собрание колхоза «Заря» состоялось семнадцатого февраля восемьдесят пятого года, в воскресенье, в клубе, в десять утра.

Это было третье моё собрание.

Первое, в феврале восемьдесят третьего, я помню поминутно: я тогда, двадцатидвухлетний тракторист, вылез и заговорил про домкрат, и мне за это прилетело со всех сторон, и вечером того дня я думал, что всё кончено.

Второе, в феврале восемьдесят четвёртого, я сидел в президиуме.

Сидел я там как бригадир и