"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

А прописаны они были у нас.

Прописаны они были потому, что при выезде надо выписаться, а выписаться они не выписались, потому что в Барнауле их сначала не прописывали, а потом стало не до того.

Я про это заикнулся Пыжову в январе.

Пыжов ответил: «Прописаны — значит, есть».

В феврале я повторил это Ерёмину.

Ерёмин снял очки, потёр глаза и объяснил мне ситуацию, и объяснение было такое.

Список избирателей составляется по домовым книгам.

Если человек в списке, а на участок не пришёл, то он числится не проголосовавшим. Четыре человека — это, при шестистах девяноста четырёх избирателях, ноль целых пятьдесят восемь сотых процента.

Явка в районе считается до сотых.

— Николай Титыч. Их шестой год нет.

— Знаю.

— Так снимите.

— Не могу. Снять с учёта я могу по выписке или по справке с нового места. Ни того ни другого нет.

— И что делать?

Ерёмин надел очки.

— А ничего, — ответил он. — Я их шестой год провожу как выбывших без снятия, и шестой год мне район на это указывает.

Двадцатого числа приехал Крайнов.

Приехал он проверять готовность к выборам, и проверял он её полдня, и проверял добросовестно.

Смотрел он агитпункт.

Агитпункт у нас в клубе, в малом зале: столы, стулья, графин, портреты, стенды с фотографиями кандидатов, подшивки газет и наглядная агитация.

Наглядной агитацией занимался Пыжов.

Он ею занимался с января, и он в неё вложил душу: на стенах висело четыре лозунга, написанных гуашью на ватмане, и один из них он писал лично, три вечера, и в слове «единодушно» сделал ошибку.

Ошибку заметили восемнадцатого.

Переписывали двое суток, и Пыжов ходил чёрный, и я его в те дни жалел совершенно искренне.

Крайнов агитпункт одобрил.

Потом он смотрел списки, дежурства, транспорт, переносные урны, буфет и порядок доставки бюллетеней, и по каждому пункту задавал вопросы, и по трём сделал замечания.

Со мной он поговорил отдельно.

— Лыткин. Сколько дворов?

— Шестьдесят два.

— Обошёл?

— Дважды.

— Наказы есть?

Я достал свои четыре страницы.

Крайнов взял, прочитал первую страницу целиком, вторую по диагонали, третью и четвёртую пролистал и вернул.

— Много.

— Много.

— Ерёмину отдай. — Он застегнул портфель. — Он их в наказы оформит. Часть выполнит.

— Какую часть?

Крайнов посмотрел на меня.

— Ту, которую сможет. Ты чего от меня хочешь, Лыткин?

Я на это не ответил, потому что и правда ничего не хотел.

Двадцать четвёртого февраля я встал в четыре.

Участок открывался в шесть.

В шесть утра, ровно, в клубе включили радиолу, и над селом полетело — «Широка страна моя родная», через репродуктор на столбе у клуба.

Это тоже часть ритуала.

Музыка играет с шести до восьми вечера, с перерывами, и её слышно на трёх улицах, и по ней в селе определяют, что сегодня выборы, даже те, кто забыл.

Первый избиратель пришёл в пять сорок.

Это был Митрич.

Он приходит первым с пятьдесят четвёртого года, и это его личное дело, и он к шести уже стоял у дверей, и его пустили в пять пятьдесят, и он проголосовал, и ему за это налили чаю.

К восьми утра проголосовало сто десять человек.

Про то, как голосуют, надо сказать честно, потому что тут всё интересное.

Бюллетеней два.

В каждом — одна фамилия. Кандидат в депутаты сельского Совета по такому-то округу и кандидат в депутаты районного Совета.

Голосуют так: берёшь бюллетень и опускаешь в урну.

Кабина стоит в углу. Заходить в неё не обязательно — она нужна тем, кто хочет вычеркнуть, — и в кабину за весь день зашли шесть человек.

Шесть из шестисот восьмидесяти двух.

И вот что важно: на этих шестерых смотрели.

Не с осуждением и не с подозрением, а просто с интересом — как смотрят на человека, который делает что-то не как все. И все шестеро это чувствовали, и трое из них, зайдя, тут же вышли, ничего не сделав.

Вычеркнутых бюллетеней в итоге оказалось два.

Оба — по районному Совету, оба против Дудника, и один из них, я почти уверен, был Твердохлеба, который обиделся в январе.

Дудник, узнав про два, страшно обрадовался.

Он потом полгода говорил, что он единственный депутат в районе, против которого голосовали, и говорил он это с гордостью.

Буфет открылся в шесть утра.

В буфете были: пиво, лимонад, конфеты, печенье, пряники, копчёная колбаса (шесть килограммов), консервы, селёдка и — главное — гречка.

Гречку выбросили специально к выборам.

Гречка в те годы в сельпо не бывала месяцами, и её привозили два раза в год: на Октябрьские и на выборы, и все это знали, и все шли за гречкой.

Дали по два килограмма в руки.

Очередь стояла с шести утра, и в этой очереди стояли те же люди, которые потом шли голосовать, и порядок был именно такой: сначала гречка, потом урна.

Я про это в первой жизни думал с иронией.

Я в той жизни голосовал с семьдесят восьмого по девяносто первый и совершенно точно помню своё тогдашнее отношение: цирк,